М. Шолохов. 1938 г.

М. Шолохов. 1938 г.

- 1 -

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Институт мировой литературы им. А. М. Горького

——————————————————————

ФЕЛИКС КУЗНЕЦОВ

———————

„Тихий Дон“:

СУДЬБА
                и
                     ПРАВДА
ВЕЛИКОГО РОМАНА

———————

Москва
ИМЛИ РАН
2005

- 2 -

Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)
проект № 04-04-16222д

Научный редактор — доктор филологических наук Гришунин А. Л.

За помощь в работе над книгой от всего сердца благодарю

А. И. Алиеву,

В. А. Александрова,

Н. Н. Быковского,

Л. Г. Быковскую,

Ф. Г. Бирюкова,

В. В. Васильева,

Н. К. Виноградову,

Г. П. Выгалова,

В. Н. Запевалова,

Н. В. Корниенко,

В. С. Кузнецову,

Е. Д. Лебедеву,

В. Г. Левченко,

П. В. Палиевского,

М. Г. Петрову,

А. М. Ушакова,

А. М. Шолохова,

М. М. Шолохову,

С. М. Шолохову

- 3 -

Светлой памяти моих родителей, Феодосия Федоровича и Ульяны Ивановны, сельских учителей Вологодчины, и моей жене-помощнице Людмиле посвящаю эту книгу

- 4 -

- 5 -

Портрет Шолохова

ВВЕДЕНИЕ

«Тихий Дон» — великая книга XX века. Она, как никакая другая, с поразительной глубиной и правдой выразила подвиг и трагедию, заключенные в самом крупном историческом событии XX столетия, — русской революции.

Но «Тихий Дон» трагичен не только по своей художественной сути и историческому пафосу. Трагична судьба самого романа и его автора. Дважды — в конце двадцатых и на переломе семидесятых годов XX века — было поставлено под вопрос само авторство Михаила Шолохова.

Драматизм ситуации многократно усиливался тем обстоятельством, что в 1965 году М. А. Шолохов стал лауреатом Нобелевской премии — единственным официально признанным советским писателем, удостоенным столь высокой награды.

В 1964 году Нобелевская премия была присуждена французскому писателю и философу Жану Полю Сартру. Однако Сартр заявил, что он отказывается от премии, пока ее не получит Михаил Шолохов.

Атака на Шолохова означала, что под вопрос ставится честь Нобелевского Комитета и достоинство русской литературы.

Известный норвежский исследователь русской литературы Г. Хьетсо писал по этому поводу: «... Обвинение, предъявленное Шолохову, можно считать уникальным: этот автор в такой степени является предметом национальной гордости, что бросать тень сомнения на подлинность его magnum opus “Илиады” нашего века, значит совершать деяние, близкое к святотатству»1.

И тем не менее, святотатство было совершено. Усилия многих зарубежных и, что удивительно, отечественных средств массовой информации в течение последней четверти XX века были направлены на то, чтобы закрепить это «святотатство» в умах, превратить криминальную версию в якобы доказанную реальность.

Первоначально эта версия возникла еще в конце 20-х годов, сразу после публикации первых двух книг «Тихого Дона» в журнале «Октябрь» в 1928 г. и появилась она в литературной среде — среди «своих» же, писателей.

- 6 -

В посольстве СССР в Стокгольме перед вручением Нобелевской премии. 1965 г.

В посольстве СССР в Стокгольме
перед вручением Нобелевской премии. 1965 г.

Слишком ярким и мощным литературным событием — своего рода вызовом — явилось внезапное появление первых двух книг столь незаурядного произведения. Это-то и дало повод некоторым собратьям Шолохова по перу усомниться: произведение такого масштаба и силы не мог написать 23-летний казачок из глухой донской станицы, с четырьмя классами образования, который всего три года назад вошел в литературу, напечатав две книжки рассказов.

Возник слух о некоем белом офицере, который теоретически подобный роман написать как раз мог. Слух этот родился не из фактов, но — из сомнений, из необъяснимости возникновения такого феноменального явления, как «Тихий Дон». Этот феномен был не чем иным, как явлением гения. А гений, как известно, вещь плохо понимаемая и трудно объяснимая.

Белого офицера, якобы написавшего первые две книги «Тихого Дона», не обнаружилось. Была создана писательская комиссия во главе с А. С. Серафимовичем. Изучив представленные Шолоховым материалы и рукописи, комиссия пришла к выводу, обнародованному в «Письме в редакцию» в газете «Правда»: автором «Тихого Дона» является М. А. Шолохов.

Вывод комиссии был основан на скрупулезном анализе рукописи первых двух книг «Тихого Дона». Но после этого вышли в свет третья и четвертая книги, центральные для романа, содержащие в себе кульминацию и развязку, художественно наиболее мощные. Появление

- 7 -

третьей и четвертой книг «Тихого Дона» было самым аргументированным ответом противникам Шолохова, погасившим слухи и сплетни.

И тем не менее, спустя сорок пять лет версия об авторстве «Тихого Дона» была вновь реанимирована. Был найден и «белый офицер», подходивший для роли автора «Тихого Дона» — донской писатель Федор Крюков. Позже появились дополнительные претенденты: есаул И. Родионов, журналист В. Севский (Краснушкин) и даже... А. Серафимович. Это случилось на пике «холодной войны», и публикации против Шолохова сразу же приобрели ярко выраженную политическую окраску.

И вот уже в «Энциклопедическом словаре русской литературы с 1917 года» немецкого литературоведа В. Казака, изданном в 1988 году в Лондоне, читаем: «С 1928 года по 1940 под именем Шолохова (подчеркнуто мной. — Ф. К.) публиковался роман в 4-х книгах “Тихий Дон”... В 1974 году Солженицын возобновил догадки, существовавшие в конце 20-х гг. о том, что настоящим автором этого романа являлся Федор Крюков, умерший в 1920 году, известный казачий офицер, который, очевидно, не мог опубликовать сам как “белогвардеец”. По этим соображениям, только 5% двух первых частей (видимо, книг? — Ф. К.) романа и 30% двух последних принадлежали перу Шолохова»2.

Эти выводы были сделаны В. Казаком на основании подсчетов литературоведа Д* (как позже стало известно, — псевдоним И. Н. Медведевой-Томашевской) в книге «Стремя “Тихого Дона”» (Париж, YMCA-Press, 1974), где выдвигалась гипотеза (подчеркнем: гипотеза!), будто автором «Тихого Дона» был донской писатель Ф. Д. Крюков, а Шолохов являлся лишь его соавтором.

Поводом для реанимации слуха явилась все та же молодость автора «Тихого Дона», недостаток жизненного опыта и формального образования, в силу чего Шолохов, по убеждению его оппонентов, не мог в свои 23 года написать произведение такого масштаба, как «Тихий Дон». К этому прибавилась еще и политическая позиция: Шолохов представлялся твердолобым комсомольцем, чоновцем (бойцом частей особого назначения по реквизиции у крестьян хлеба), — хотя ни тем, ни другим он никогда не был, — да к тому же еще не казаком, а иногородним, и по этим причинам никак не мог написать произведение, защищающее казачество. Приводились и другие, противоречащие истине доводы, вроде того, что Шолохов с полным равнодушием относился к редакционной и цензурной правке романа, с легкостью соглашаясь на любые изменения, как бы не считая роман своим.

В известном предисловии к книге «Стремя “Тихого Дона”» А. Солженицын писал: «С самого появления своего в 1928 году “Тихий Дон” протянул цепь загадок, не объясненных и по сей день. Перед читающей публикой проступил случай небывалый в мировой литературе. 23-х летний дебютант создал произведение на материале, далеко превосходящем свой жизненный опыт и свой уровень образованности (4-х классный). Юный продкомиссар, затем московский чернорабочий и делопроизводитель домоуправления на Красной Пресне

- 8 -

опубликовал труд, который мог быть подготовлен только долгим общением со многими слоями дореволюционного донского общества, более всего поражал именно вжитостью в быт и психологию тех слоев. Сам происхождением и биографией “иногородний”, молодой автор направил пафос романа против чуждой “иногородности”, губящей донские устои, родную Донщину, — чего, однако, никогда не повторил в жизни, в живом высказывании, до сегодня оставшись верен психологии продотрядов и ЧОНа. Автор с живостью и знанием описал мировую войну, на которой не бывал по своему десятилетнему возрасту, и гражданскую войну, оконченную, когда ему исполнилось 14 лет. Критика сразу отметила, что начинающий писатель весьма искушен в литературе, “владеет богатым запасом наблюдений, не скупится на расточение этих богатств” («Жизнь искусства», 1928, № 51; и др.). Книга удалась такой художественной силы, которая достижима лишь после многих проб опытного мастера, — но лучший первый том, начатый в 1926 году, подан готовым в редакцию в 1927 году; через год же за первым томом был готов и великолепный второй; и даже менее года за вторым подан и третий, и только пролетарской цензурой задержан этот ошеломительный ход. Тогда — несравненный гений? Но последующей 45-летней жизнью никогда не были подтверждены и повторены ни эта высота, ни этот темп»3.

По мнению Солженицына, феномен гениальности автора «Тихого Дона» снимал бы все сомнения, загадки и вопросы. Понимая, что второразрядный донской писатель Крюков не может претендовать на гениальность, Солженицын соглашался даже с тем, что, возможно, существовал некий оставшийся неизвестным «донской литературный гений», написавший роман «Тихий Дон». Но он отказывался поверить, что этим гением мог быть Шолохов, — прежде всего потому, что в последующем Шолохов не повторил «ни эту высоту, ни этот темп», продемонстрированные в ходе работы над романом «Тихий Дон».

При моем глубоком уважении к А. И. Солженицыну и его вкладу в русскую литературу, согласиться с его точкой зрения на М. А. Шолохова никак не могу.

Но я согласен с А. И. Солженицыным в главном его утверждении: «Тихий Дон» явил собой произведение такой художественной силы и с самого начала получил такой «ошеломительный ход», что написать его мог только «несравненный гений».

Гений, по Далю, — «самобытный, творческий дар в человеке; высший творческий ум». Тайна гениальности — этого высшего проявления творческого таланта и ума, практически никем еще не разгадана. Однако замечено, что и талант, и гений нередко проявляют себя в ранней молодости. Хрестоматийный пример — великий французский математик Галуа, который ушел из жизни в возрасте 21 года, создав теорию алгебраических уравнений, положившую начало развитию всей современной алгебры.

Учтем, что время революции и Гражданской войны многократно ускоряло развитие человеческой личности. Вспомним возраст многих писателей того времени. В 22 года А. Фадеев опубликовал свою повесть «Разлив», в 25 — роман «Разгром». Л. Леонов в двадцать с небольшим

- 9 -

начал столь мощно, что вызвал изумление современников. Сошлюсь на письмо художественного руководителя и духовного создателя Третьяковской галереи И. С. Остроухова за границу, Ф. И. Шаляпину: «Несколько месяцев назад объявился у нас гениальный юноша (я взвешиваю эти слова), имя ему Леонов. Ему 22 года. И он видел уже жизнь! Как так умеет он в такие годы увидеть — диво дивное! Люди говорят “предвидение”, другие “подсознание”. Ну там “пред” и “под”, а дело в том, что это диво дивное за год таких шедевров натворило, что только Бога славь, да Русь-матушку! Что ж дальше-то оно наделает — пошли ему Бог здоровья! Вот теперь-то мы все рты пораскрывали...»4.

Шолохов завершил первые три книги «Тихого Дона» в 26 лет. Но в 26 лет Диккенс уже написал «Посмертные записки Пиквикского клуба», Т. Манн — своих «Будденброков», Гете — «Геца фон Берлихингена».

Художественный, как и научный гений, ходит своим путем. Вспомним Пушкина, который в 23 года начал писать роман в стихах «Евгений Онегин», Лермонтова, в 23 года написавшего свои знаменитые «Смерть поэта» и «Бородино», в 25 лет — «Мцыри», в 26 — «Героя нашего времени», и в 27 ушедшего из жизни, Гоголя, который в 22 года стал автором «Вечеров на хуторе близ Диканьки», в 26 лет — «Миргорода», а в 33 — «Мертвых душ». Сергей Есенин в 21 год опубликовал сборник стихотворений «Радуница», в 23 — сборник «Сельский часослов» и обрел широчайшую известность. Я уж не говорю о литературных критиках: Добролюбов умер в 25 лет, Писарев — в 28, оба они состоялись как литературные критики в двадцатилетнем возрасте.

Столь же прихотливы были взаимоотношения этих писателей с формальным образованием: «гениального юношу» Леонова не приняли в университет, а Горький, как известно, прошел свои «университеты». Многие крупные писатели приходили в литературу через самообразование. Вспомним хотя бы Есенина, Маяковского, Бунина, закончившего всего три класса гимназии.

Многие выдающиеся писатели вошли в мировую литературу как авторы одной — гениальной — книги. Это — «Божественная комедия» Данте, «Дон Кихот» Сервантеса, «Горе от ума» Грибоедова, «Улисс» Дж. Джойса, «В поисках утраченного времени» Пруста, «Унесенные ветром» М. Митчелл...

Но если «Тихий Дон» — всеми признанное гениальное произведение XX века, стоящее в одном ряду с такими великими книгами, как «Дон Кихот» и «Божественная комедия», «Мертвые души» и «Война и мир» — то как же можно искусственно «подбирать» к нему «автора» уровня Федора Крюкова? Или, может быть, Федор Крюков — неизвестный нам, открытый «антишолоховедами» новый Лев Толстой?

Гипотезу об авторстве Крюкова, вслед за Медведевой-Томашевской, попытался взять под защиту Рой Медведев в своей книге «Загадки творческой биографии Михаила Шолохова», опубликованной в Париже и в Лондоне на французском и английском языках. Один ее рукописный, «самиздатский» экземпляр хранится в Отделе рукописей

- 10 -

ИМЛИ — он получен в составе архива А. А. Бека. В России эта книга так и не вышла в свет. Глава из нее под названием «Если бы “Тихий Дон” вышел в свет анонимно», была напечатана в журнале «Вопросы литературы»5.

Книга Д* «Стремя “Тихого Дона”» с предисловием А. Солженицына и работа Р. Медведева «Кто написал “Тихий Дон”?» сразу же после их публикации в 1974—1975 годах были подвергнуты глубокой и обстоятельной научной критике в статьях известных зарубежных ученых-славистов Г. Струве, М. Слонима, Г. Ермолаева. Но, к сожалению, работы этих эмигрантских писателей долгие годы оставались неизвестными советскому читателю6.

Спор об авторстве «Тихого Дона» в 70—80-е годы разворачивался в основном за пределами наших границ. Его отзвуки доходили к нам, главным образом, через «радиоголоса».

Пик полемики вокруг «Тихого Дона» пришелся на пору перестройки и ельцинских реформ.

В это время с особой очевидностью выявилась политическая составляющая этого спора, очевидная уже и в работе Д* «Стремя “Тихого Дона”», и в книге Роя Медведева «Загадки творческой биографии Михаила Шолохова».

Своего рода «главной книгой» «антишолоховедения» явился сборник «Загадки и тайны “Тихого Дона”. Том первый. Итоги независимых исследований текста романа. 1974—1994» (Самара, 1996), где была перепечатана книга Д* (И. Н. Медведевой-Томашевской) «Стремя “Тихого Дона”», опубликована работа А. Г. Макарова и С. Э. Макаровой «К истокам “Тихого Дона”», статьи других «антишолоховедов».

Активизировались и средства массовой информации. В 90-е годы на страницах журналов, газет, радио и телевидении появилось немало бьющих на сенсацию публикаций об авторстве «Тихого Дона».

Криминальная версия в отношении авторства великого романа вносила смятение и в умы читателей, которые часто не имели возможности разобраться — кто же прав в этом споре?

Одна из причин тому — долговременное замалчивание нашим литературоведением самой этой проблемы, определяемое во многом ЦК КПСС. Был выбран тупиковый путь оппонирования криминальной версии авторства «Тихого Дона» — критика «молчанием».

Как свидетельствует бывший заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС А. А. Беляев в статье «Кто держал “стремя” “Тихого Дона”?» («Культура», июнь 1999 года), установка на замалчивание проблемы авторства «Тихого Дона» исходила от главного идеолога ЦК КПСС и второго человека в партии — М. А. Суслова. По словам Беляева, сразу после выхода в Париже книги «Стремя “Тихого Дона”», К. М. Симонов попросил в ЦК КПСС помочь ему познакомиться в Ленинской библиотеке с архивом Ф. Д. Крюкова, точнее — с той его частью, которая в начале 1970-х годов поступила туда от сохранявшей этот архив М. А. Асеевой, дочери друга юности Крюкова. Архив еще не был обработан, поэтому и требовалась помощь ЦК. Познакомившись с архивом Крюкова, Симонов убежденно заявил в ЦК:

- 11 -

«Федор Крюков не мог быть автором “Тихого Дона”. Не тот язык, не тот стиль, не тот масштаб. Чтобы пресечь измышления и домыслы на этот счет, хорошо бы издать у нас сочинения Ф. Крюкова, отпадут всяческие сомнения в том, что “Тихий Дон” мог написать только Шолохов, никак не Крюков»7.

Вопрос об издании у нас сочинений Ф. Крюкова М. Суслов отвел сразу. Поскольку «Стремя» было издано на Западе, то, по мнению Суслова, К. Симонов должен был дать интервью западному журналу или газете, в котором и выразить все, что он думает о версии «Стремени».

К. Симонов согласился. Тем более, что корреспондент журнала «Шпигель» Н. Кухинке настойчиво просил его высказаться по этому вопросу.

Интервью К. Симонова было опубликовано в «Шпигеле» (1974. № 49) и называлось «Такую книгу нельзя украсть»8.

Об этой публикации оповестили «Немецкая волна» и «Голос Америки».

«Вскоре в Москву приехал М. Шолохов, — рассказывает А. А. Беляев, — он прослышал о публикации К. Симонова в “Шпигеле” и захотел с ней ознакомиться. Я привез ему перевод интервью на его квартиру на Сивцевом Вражке. Был М. Шолохов, Мария Петровна, их дочь Маша и ее муж. Я прочитал вслух текст интервью.

Михаил Шолохов долго молчал. Потом взял текст и задумчиво сказал: “И я его обижал не раз, да и он меня не жаловал. А вот сумел подняться выше личных обид... Почему бы и у нас текст Симонова не напечатать в “Литературке”? Да, неплохо бы и у нас напечатать”».

Таково было пожелание Михаила Шолохова. Увы, исполнить его не позволили. М. Суслов высказался решительно против. Он считал, что незачем популяризировать сплетни и клевету. Советские люди не нуждаются в доказательстве авторства Шолохова, они в этом не сомневаются9.

Насколько мне известно, это был первый и единственный случай, когда Шолохов обратился к властям с просьбой о защите своего доброго имени. Более того, если не считать нескольких фраз, во время беседы с норвежским ученым Г. Хьетсо, который ради этой цели — защиты М. А. Шолохова от несправедливых нападок — и приезжал в Вёшенскую, ни в одном из выступлений Шолохова, интервью он ни разу не коснулся темы грязных обвинений в свой адрес, — хотя в письмах 20-х годов он неоднократно говорил, какую тяжелую обиду наносят ему эти наветы.

М. А. Шолохов замкнулся. Все последние годы жизни он носил эту боль глубоко в себе. Боль, которая, вне всякого сомнения, свела его раньше времени в могилу.

Об отношении Шолохова к Суслову красноречиво говорит факт, который приводит в своей книге «Шолоховские годы» Елена Серебровская:

«У Шолохова был свой распорядок: без приглашения являться к нему не следовало, что было совершенно понятно. Суслов же считал, что закон этот писан не для него, важной аппаратной персоны. Однажды он постучал в дверь шолоховского номера, когда писатель был

- 12 -

занят. Михаил Александрович открыл, но вежливо объяснил, что у него срочные дела, извинился и попрощался... Не пригласил! Я слышала об этом и от Юрбора (Юрия Борисовича Лукина. — Ф. К.), и от Шолохова»10.

За те годы, когда Суслов отвечал за идеологию в ЦК КПСС, Шолохов не обратился к нему ни по одному серьезному вопросу, — обращался к Сталину, Хрущеву, Брежневу, Микояну, Фурцевой, но никогда — к Суслову. Но и Суслов платил Шолохову неприязненным отношением.

Слово Суслова в идеологии было равносильно закону. И когда в 1974 году, после выхода книги Д* «Стремя “Тихого Дона”» началась массированная атака на Шолохова, нашим ответом было ... молчание.

Правда, и в тех условиях писатели пытались защитить доброе имя Шолохова. В декабре 1974 года в газете «Известия» была опубликована доказательная статья А. Калинина «От “Донских рассказов” к “Тихому Дону”». По сути дела, это был ответ недругам Шолохова: в статье шла речь об органичности поэтики шолоховского слова, начиная с «Донских рассказов», об их глубинной взаимосвязи с «Тихим Доном» и «Поднятой целиной». Однако и здесь спор шел лишь с недоброжелателями конца 20-х годов.

И только в статье «Ответ учителю словесности», опубликованной в «Правде» 16 мая 1987 года, после смерти Суслова, А. Калинин смог сказать правду об этой «фигуре умолчания» в момент, когда Шолохову был нанесен «удар в спину». «Вероломно нанесенный ему удар сделал свое дело. Не предостерегли, не предотвратили, не упредили. Объясняли на этот раз фигуру умолчания тем, что ни “Тихий Дон”, ни его автор “не нуждались в защите. Они сами себя защищают”.

Не защитили!»11

В течение 1975—1982 годов группа скандинавских ученых под руководством Г. Хьетсо (в нее входили также С. Густавссон, Б. Бекман, С. Гил) с помощью современных информационных технологий провела сравнительный анализ прозы Ф. Крюкова, ранних рассказов М. Шолохова, текстов «Тихого Дона» и «Поднятой целины». Результаты этого исследования подтверждали несомненное авторство Шолохова. Они были опубликованы в книге «The Authorship of “The Quiet Don”» (Oslo — New Jersey, 1982).

Когда в связи с началом работы норвежских исследователей Г. Хьетсо решил приехать в СССР, в российские архивы и библиотеки, оказалось, что он — нежеланный гость в нашей стране.

Страусова политика в отношении «Тихого Дона» зашла так далеко, что «советские власти, — пишет Г. Хьетсо, — не признавая интересующий меня вопрос “научным”, отказали мне в визе»12. Лишь вмешательство М. А. Шолохова помогло Г. Хьетсо приехать в Москву. Однако, когда Г. Хьетсо, откликнувшись на личное приглашение М. А. Шолохова, решил поехать в Вёшенскую, ему в этом было отказано под предлогом того, что ожидающий его в Ростове Константин Прийма, мол, «заболел и лег в больницу», а сам Михаил Александрович «находится в очень плачевном положении»13.

- 13 -

Только после телефонного разговора с К. Приймой выяснилось, что слухи о болезни писателя лишены основания и на самом деле Шолохов ждет норвежского гостя.

Когда в Осло вышла книга «The Authorship of “The Quiet Don”» Г. Хьетсо, С. Густавссона, Б. Бекмана и С. Гила, где с опорой на информационно-математические технологии подтверждалось авторство Шолохова, казалось бы, появлению такой книги надо было радоваться и немедленно переиздать ее в СССР. Но — «в СССР эта книга, — пишет Г. Хьетсо, — имела удивительную судьбу. Как только она появилась, мною было переслано большое число экземпляров советским журналам, газетам и книжным учреждениям. Однако все они были конфискованы на границе. К счастью, 28 декабря 1983 года мне удалось послать Шолохову один экземпляр из Москвы за полтора месяца до его кончины»14.

Только в 1989 году, семь лет спустя после выхода книги в Норвегии, этот труд, по инициативе Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН, был издан, наконец, в Москве, в издательстве «Книга» с измененным издательством названием: «Кто написал “Тихий Дон”?» с предисловием П. Палиевского «Непредусмотренный арбитраж».

Опубликование в России книги скандинавских ученых стало знаковым событием на ниве шолоховедения, означавшим признание того факта, что дальше замалчивать вопрос об авторстве «Тихого Дона» невозможно.

В годы перестройки были опубликованы новые работы «антишолоховедов», но одновременно — и это принципиально важно — стали появляться статьи отечественных авторов, в которых доказывалась несостоятельность попыток лишить Шолохова авторства «Тихого Дона». Это, прежде всего, работы научных сотрудников ИМЛИ и ИРЛИ (Пушкинский Дом), такие, как «Ненависть (заговор против русского гения)» В. Васильева («Молодая гвардия». 1991. №№ 11—12), его же: «Михаил Шолохов. Очерк жизни и творчества» («Молодая гвардия». 1998. №№ 7—10), «И вот берег...» П. Палиевского («Литературная Россия». 1.6.1990), «Еще о Шолохове и его хулителях» П. Бекедина («Кубань». 1992. № 1), его же «К спорам об авторстве “Тихого Дона”» («Русская литература». 1994. № 1), «Федор Крюков и Михаил Шолохов» Ф. Бирюкова («Вопросы литературы». 1993. № 2), «Остановимся и поразмыслим» С. Семанова («Вопросы литературы». 1989. № 8).

В защиту доброго имени Шолохова неоднократно выступали Н. Федь, В. Осипов. В. Котовсков, В. Литвинов и другие. Появилась возможность познакомить отечественного читателя и с работами зарубежных шолоховедов, защищавших М. А. Шолохова. Помимо книги скандинавских ученых, были опубликованы статьи Г. Ермолаева «О “Стремени “Тихого Дона”» («Русская литература». 1991. № 4), «Исторические источники “Тихого Дона”» («Дон». 1998. № 8), «О книге Р. А. Медведева “Кто написал “Тихий Дон”?» («Вопросы литературы». 1989. № 8), «“Война и мир” донских казаков» («Молодая гвардия». 1998. № 5—7), статья А. Мерфи (Великобритания)

- 14 -

«Донское восстание. Март — июнь 1919 года» (Шолоховские чтения. Войны России XX века в изображении Шолохова). Вышла книга Германа Ермолаева «Михаил Шолохов и его творчество» (СПб., 2000). В последующем мы будем многократно обращаться к работам как отечественных, так и зарубежных авторов, опираться на их аргументы и доводы.

Станица Вёшенская

Станица Вёшенская

Однако, до сего времени не была предпринята попытка проанализировать спор об авторстве «Тихого Дона» в целом, обобщить и исследовать всю совокупность аргументов «про» и «контра», осмыслить атаку на Шолохова как мистификацию века. Спор с этой мистификацией затрудняло отсутствие рукописи «Тихого Дона», равно как и отсутствие научной биографии писателя. Только исследование всей совокупности фактов и обстоятельств, обусловивших возникновение романа «Тихий Дон», с полной убедительностью прояснит и вопрос о его авторстве.

Наша задача — исследовать вопрос об авторстве «Тихого Дона», опираясь, прежде всего, на факты: на биографию М. А. Шолохова, историю возникновения и всю творческую историю романа «Тихий Дон» и главное — на обретенную, наконец, рукопись романа. Мы надеемся, что не просто спор об авторстве, но — само исследование материала приведет читателя к ответу на вопрос, кто в действительности написал «Тихий Дон».

Проблема авторства этого романа для нас — не самоцель, но повод и возможность углубленно и всесторонне, под тем новым углом зрения, который дает нам сегодняшнее время, исследовать как биографию Шолохова, так и творчество писателя. И что особенно важно, мы сможем, хотя бы фрагментарно, познакомить читателя с черновиками «Тихого Дона», с текстом той первой, изначальной редакции романа, которая столько лет считалась утраченной, провести текстологический анализ рукописи первых двух книг «Тихого Дона».

В решении проблемы авторства наиболее продуктивным нам представляется принцип индукции, когда решение проблемы не навязывается априори «сверху», от общего к частному, но выводится от частного и единичного — к общему, итоговому выводу. Мы предполагаем идти от реальных фактов жизни, которая породила «Тихий Дон»,

- 15 -

к литературе, от прототипов — к характерам, от черновиков — к печатному тексту, от топографии места к топографии произведения, от биографии писателя к его творению, от исторических источников — к историко-хронологической канве романа. Но начинать исследование, конечно же, следует с рукописи, анализа ее аутентичности, структуры, вариантов в соотношении с первопечатным журнальным текстом и прижизненными книжными изданиями.

Считаем немаловажным представить читателю находящийся в архивах иллюстративный материал, способствующий раскрытию темы книги. Это — не только текст рукописи (хотя бы отдельных ее страниц), но и копии важных документов, фотографии, раскрывающие жизненный путь писателя, титульные листы и иллюстрации к его произведениям.

Важным источниковым материалом являются рисунки к довоенному изданию романа «Тихий Дон» замечательного донского художника-самородка С. Королькова, являющие собой не только художественный, но и исторический документ времени.

Сергей Григорьевич Корольков (1905—1967) — казак станицы Константиновской области Великого Войска Донского — один из близких друзей М. А. Шолохова. Он рос на Дону в одно время с Шолоховым, следовательно, как и Шолохов, был свидетелем трагических событий Гражданской войны — отсюда глубокий реализм его рисунков. Самоучка, он был художником высочайшего класса. Поэтому-то Шолохов и обратился с просьбой к художнику-казаку проиллюстрировать роман «Тихий Дон», который и выходил с иллюстрациями С. Королькова вплоть до Великой Отечественной войны.

В войну С. Корольков оказался в оккупации. Жена его была из немцев Поволжья, возможно, поэтому он с семьей в конце войны оказался в Германии, а после войны — в лагере для перемещенных лиц (казаков) в Австрии, откуда в 1948 году выехал в Америку, где и умер в 1967 году.

Значительная часть иллюстраций С. Королькова к роману «Тихий Дон» в оригиналах хранится в ИМЛИ им. А. М. Горького РАН.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Хьетсо Г., Густавссон С., Бекман Б., Гил С. Кто написал «Тихий Дон»? (Проблема авторства «Тихого Дона»). М., 1989. С. 17.

2 Казак В. Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 г. Лондон, 1998. С. 864.

3 Солженицын А. Невырванная тайна // Загадки и тайны «Тихого Дона». Том 1. Итоги независимых исследований текста романа. 1974—1994. Самара, 1996. С. 7—9.

4 Леонид Леонов в воспоминаниях, дневниках, интервью. М., 1999. С. 99.

5 Вопросы литературы. 1989. № 8.

6 Струве Г. Дневник читателя. О Шолохове, Ф. Д. Крюкове и «Тихом Доне» // Новое русское слово. 1974. 15 октября; Дневник читателя. Еще раз о Шолохове и Федоре Крюкове // Новое русское слово. 1974. 13 октября; Слоним М. Солженицын и «Тихий Дон» Шолохова // Новое русское слово. 1974. 13 октября; Ермолаев Г. С. О «Стремени “Тихого Дона”» // Русская литература. 1991. № 4. Первая публикация: Slavic and East European Journal. 1974. Vol. 18. № 3.

- 16 -

7 Беляев А. Кто держал «стремя» «Тихого Дона»? Михаил Шолохов унес с собой в могилу страшную обиду // Культура. 1999. 17—23 июня.

8 Шпигель. 1974. № 49.

9 Культура. 1999. 17—23 июня.

10 Серебровская Е. Шолоховские годы. СПб., 1999. С. 28—30.

11 Калинин А. Ответ учителю словесности // Правда. 1987. 16 мая.

12 Хьетсо Г. Моя встреча с Шолоховым // Вопросы литературы. 1990. Май. С. 32.

13 Там же. С. 33.

14 Там же. С. 32.

- 17 -

Часть первая

Рукопись

Рисунок

- 18 -

- 19 -

Портрет Шолохова

Глава первая

ДВАЖДЫ ОБНАРУЖЕННАЯ
ПРОПАЖА

РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ?
СУДЬБА ВАСИЛИЯ КУДАШЕВА
ВЫЗВОЛЕНИЕ РУКОПИСИ
ПЕРВЫЕ ОТКЛИКИ

Уже упоминавшийся нами американский славист, один из крупнейших знатоков творчества М. А. Шолохова Герман Ермолаев (Принстонский университет) в статье «Война и мир донских казаков» с удовлетворением писал: «В 1987 г. рукописи первых двух книг романа [“Тихий Дон”] были найдены, что не оставляет теперь сомнений в том, что Шолохов является его подлинным автором»1.

С тех пор, как были опубликованы эти слова, прошло много лет, но до самого недавнего времени никто не видел этих рукописей, не знал, где они находятся, не держал их в руках. И лишь в конце 1999 года Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук смог не только вновь обнаружить рукопись «Тихого Дона», но и приобрести ее.

И вот она перед нами — эта рукопись: высоченная стопа пожелтевших от времени листов большого формата, размером 22 × 36 см, написанных большей частью рукой Шолохова синими, черными, а порой красными чернилами, частично карандашом. Многие ее листы испещрены зачеркиваниями, пометками на полях, дописками, перестановками.

Страницы, написанные рукой Шолохова, включают в себя черновики, варианты и беловые страницы, наброски и вставки к тем или иным частям текста. Беловые участки большей частью переписаны другой рукой.

Подробный текстологический анализ рукописи, а также факсимильное ее издание — впереди. А пока объясним, почему это давно ожидаемое и все-таки нежданное возвращение этой пропавшей семьдесят лет назад рукописи столь важно для науки и для читателя.

РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ?

Как известно, каждая найденная страница автографа классика — Пушкина или Лермонтова, Тургенева или Гоголя, Достоевского или Толстого, Чехова или Горького — всегда событие для национальной и мировой культуры. Недаром писательские автографы стоят таких больших денег, а их поиск ведется по всему миру.

- 20 -

Но случай с Шолоховым — особый.

Судьба шолоховского архива опровергает знаменитую формулу: «Рукописи не горят!» Причем опровергает дважды.

Во-первых, тем, как Шолохов относился к своему архиву. Об этом — устами Марии Петровны Шолоховой — рассказывает в своих воспоминаниях об отце сын писателя Михаил Михайлович. Мария Петровна объясняла сыну, почему муж с самого начала их совместной жизни избегал писать письма:

«С той поры он и все-то бумаги свои — чего ж ты не знаешь что ли — как чуть, так — в печь. Или, как в этот дом перешли, — в камин, в камин. В крематорий, как он говорил. Скажешь, бывало: “Ну, зачем ты жгешь? Может, понадобится еще?” Махнет рукой: “А! Не нужно это никому”, — и все тут. Последние годы, когда без чьей-то помощи и передвигаться-то еле мог, и то зайдешь в кабинет, дымом пахнет. Чего-то уже жег. Рукописи, какие еще оставались, и те пожег»2.

Такое отношение к письмам и черновикам выработалось у Шолохова в самом начале его творческого пути под влиянием того пресса со стороны властей, который он ощущал, когда начинал работать над «Тихим Доном», и сохранилось на всю жизнь.

Вот почему вряд ли будут найдены черновики его рассказов, за исключением нескольких, переписанных Марией Петровной, — они хранятся, в частности, в Отделе рукописных и книжных фондов ИМЛИ. «Оно и правда, никогда он рукописями не дорожил. Когда-то я начала, было, рассказы собирать. Перепишу ему набело, а черновик приберу. Так он и мне не дал. Брось, — говорит, — на черта они нужны. Ребята узнают, смеяться будут — сам себя в великие готовлю. Вот и возьми его за рупь двадцать. Хотя, помню, я много собрала. И “Тихий Дон” почти весь собрала. Правда, после того, как пошла брехня о плагиате, он и сам старательно так стал все собирать. Страничка к страничке. Я еще, помню, подковыривала его: “Ага! Научила нужда кашу с маслом есть”. Только, как в войну все это пропало, так он и опять...

Короче, не любил он и не хотел, чтобы в бумагах его копались»3.

Но это — причина субъективная, коренившаяся в характере Шолохова, его закрытости, нежелании, чтобы в его бумагах «копались». Есть немало свидетельств — не только родных писателя, но и современников, видевших, особенно в последние годы жизни писателя, как он отправлял в камин рукописи, как бы рассчитываясь с жизнью. И вряд ли случайно, что после смерти Шолохова в доме в станице Вёшенской почти не было найдено его рукописей. Это уже само по себе выражало всю глубину трагедии, которую переживал художник. По всей вероятности, ничто написанное им в конце жизни не удовлетворяло мастера — и он сжег свой архив, чтобы никто не мог прикоснуться к мукам его творчества на исходе его дней.

Но была и вторая причина, объективная, обусловившая драматическую судьбу архива Шолохова — Великая Отечественная война. И хотя фашисты не были в Вёшенской, остановились по ту сторону Дона, дом Шолохова был разбомблен. Его архив и библиотека, находившиеся в доме, погибли.

- 21 -

Судьба шолоховского архива, пожалуй, самый первый рубеж, на который нацелено «антишолоховедение». Пытаясь доказать недоказуемое — отказать Шолохову в авторстве «Тихого Дона», — «антишолоховеды» готовы поставить под сомнение даже сам факт гибели его архива под бомбежкой во время немецкого наступления на Дон.

«То же и с рукописями “Тихого Дона”, — заявляет, к примеру, В. Сердюченко в статье “Зона Ш.”. — Здесь возникает мотив бомбы. Она появляется сжигающей точкой в белесом небе над Вёшенской и, управляемая лукавой волей Шолохова, с математической точностью попадает в его писательский архив. Вопрос об авторстве снят и снят гениально. Никаких черновиков не только к “Тихому Дону”, но и к “Донским рассказам”, и к “Поднятой целине” нет и быть не может»4.

С жестоким иезуитством Шолохову бросается обвинение, будто ради прикрытия самого факта отсутствия рукописей «Тихого Дона» он выдумал историю с бомбежкой его дома в Вёшенской.

«Антишолоховеды» на десятках страниц кощунственно смакуют эту тему. Тель-авивская газета «Окна» напечатала очерк «Рукописи не бомбят», где также пытается доказать, будто никакой гибели архива в Вёшенской не было, а что касается переданной в Пушкинский Дом части рукописи четвертой книги «Тихого Дона» — «не проще ли предположить иное: рукописные страницы были помещены в архив позднее и именно с расчетом на то, что, будучи обнаружены, они послужат решающим аргументом в доказательстве всей подлинности рукописи в целом»5.

«Антишолоховеды» не желают считаться даже со свидетельствами очевидцев, на глазах которых в грозные летние месяцы 1942 года немецкая авиация разбомбила дом Шолохова.

«8 и 9 июня фашистские самолеты бомбили Вёшенскую, — вспоминает Петр Луговой, бывший первый секретарь Вёшенского райкома партии. — <...> Не успел Шолохов указать рукой на самолеты, как посыпались бомбы. В это время и погибла его мать. Мы все залегли, где кто мог, а она шла в сарай по своим хозяйственным делам, и вражеский осколок сразил ее. <...> В дом Шолохова попала большая бомба и взорвалась под полом, в зале, были повреждены столбы, на которых крепился мезонин. Несколько позже все надворные постройки во дворе Шолохова <...> сгорели дотла»6.

В пламени этого пожара погибла та часть архива, которая хранилась в доме. Другая, самая важная его часть, содержавшая рукописи «Тихого Дона» и «Поднятой целины», была помещена в деревянный ящик, обитый железом, и сдана, для более верной сохранности, в Вёшенский райотдел НКВД. Однако в неразберихе тех лет пропало все — библиотека в доме — ее разметало во время бомбежки по всей улице, и деревянный ящик с шолоховским архивом, хранившийся в райотделе НКВД.

В исследовании В. Н. Запевалова «Рукописи “Тихого Дона” в Пушкинском Доме» подробно, на документальном материале, рассказано о гибели шолоховского архива в годы войны, о том, как благодаря

- 22 -

заботе одного из советских офицеров удалось спасти хотя бы часть рукописей «Тихого Дона»7.

Сохранилась лишь мизерная часть архива — страницы третьей и четвертой книг «Тихого Дона», которые подобрали с земли красноармейцы. «...В ноябре 1945 года, — писал А. Софронов в очерке “Над бесценными рукописями «Тихого Дона»”, — Михаила Шолохова разыскал командир одной из танковых бригад, который на улице станицы летом 1942 года подобрал валявшиеся рукописи. Всю войну он бережно хранил их в своем танке. Этот командир бригады и вернул Михаилу Александровичу поздней осенью 1945 года его рукописи»8.

Чудом сохранилось 137 рукописных листов черновой рукописи третьей и четвертой книг «Тихого Дона». Шолохов сложил их в папку и в верхнем углу на ее обложке написал: «Черновики “Тихого Дона”. 137 листов». В 1975 году эта папка по воле писателя была передана в Пушкинский Дом.

Самой тяжелой утратой для Шолохова была потеря черновиков первой и второй книг «Тихого Дона». Представленные в 1929 году в писательскую комиссию, как мы помним, именно они помогли в свое время отстоять его доброе имя, приостановили те черные сплетни, которые распространялись в окололитературных кругах, — будто бы «роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи». Эти слова из «Письма в редакцию», подписанного А. Серафимовичем, Л. Авербахом, В. Киршоном, А. Фадеевым и В. Ставским, к которому мы еще вернемся.

Клевета эта имела политическую подоплеку. Целью ее была компрометация молодого талантливого писателя. Однако не было найдено и приведено ни одного факта или документального свидетельства, которые подтверждали бы этот клеветнический слух, пущенный кем-то после выхода первой и второй книг романа. И когда на другую чашу весов легли «черновики его рукописей» — как было сказано в письме писателей — клевета прекратила свое существование. Но, оказалось, только на время: версия о некоем «белом офицере», будто бы в пылу сражений Гражданской войны написавшем (и потерявшем) «Тихий Дон», была вновь гальванизирована после присуждения М. А. Шолохову Нобелевской премии. Но теперь уже появились не слухи (как это было в 20-е годы), а статьи и книги, отказывавшие Шолохову в праве быть автором «Тихого Дона». И одним из самых главных аргументов в этой прежде всего политической борьбе стало как раз отсутствие рукописей романа.

Поиск следов шолоховского архива, и в первую очередь — рукописей «Тихого Дона» давно стал одной из главных задач отечественного литературоведения. Ученые Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН и Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН вели этот поиск по всем возможным направлениям. Прежде всего надеялись найти следы того ящика, который в начале войны Шолохов передал в Вёшенский отдел НКВД. Однако все запросы о судьбе ящика с шолоховским архивом в МВД — в Москву и в Ростов, в КГБ, в ИМЭЛ, в ЦК КПСС не дали результатов.

- 23 -

Одновременно с обращениями в официальные органы велись поиски следов архива Шолохова в кругу его близких друзей, в первую очередь, московских.

Вместе с учеными ИМЛИ архивным поиском, — по поручению наследников Шолохова — занялась внучка Е. Г. Левицкой Евгения Игоревна Левицкая, которой помогал уроженец станицы Вёшенской Н. В. Ушаков. Она вела подробную «Хронологию поиска рукописей», которая хранится в Отделе рукописных и книжных фондов в ИМЛИ.

Василий Кудашев и Михаил Шолохов. 1920-е гг.

Василий Кудашев и Михаил Шолохов.
1920-е гг.

После бесед со своими родственниками — тетей М. К. Левицкой, ее дочерью и зятем, Евгения Игоревна пришла к неутешительному выводу: рукописей Шолохова у наследников Е. Г. Левицкой нет.

СУДЬБА ВАСИЛИЯ КУДАШЕВА

Второе направление поиска — семья самого близкого друга Шолохова — писателя Василия Кудашева. Если не считать Е. Г. Левицкую, ближе Кудашева у Шолохова в Москве друзей не было.

«Эти два литературных сверстника, — писал в своих воспоминаниях о Кудашеве В. Ряховский, — столкнулись в самом истоке своего писательского пути. Молодой Шолохов, тогда еще автор только “Донских рассказов”, не имевший в Москве пристанища, нашел в Кудашеве истинного друга, уже тогда поверившего в исключительное дарование своего нового знакомца. Приезжая в Москву, молодой Шолохов поселялся в тесной комнатке Кудашева, спал на раскинутом на полу нагольном полушубке. Здесь, в долгих ночных беседах, обсуждался замысел “Тихого Дона”, сюда потом Шолохов привозил свои пухлые рукописи, здесь читались первые главы знаменитого романа»9.

Василий Кудашев в двадцатые годы возглавлял литературный отдел в редакции «Журнала крестьянской молодежи». Его друг — Михаил Величко — вспоминает:

«В первые же дни он сказал мне:

— Сегодня в редакцию должен зайти Шолохов. Обязательно познакомлю тебя с ним — вот талант, как гора среди поля!

- 24 -

Шолохов, уехавший в станицу писать “Тихий Дон”, время от времени наведывался в Москву и всякий раз останавливался у Кудашева... Щедрый на угощение Василий Михайлович разливал крепко заваренный чай, выдавал по бутерброду на брата, а после чаепития начиналось главное, ради чего собирались»10.

Когда началась война, близорукий — почти слепой — Василий Кудашев сразу же вместе с другими московскими писателями записался добровольцем в народное ополчение. Дочь Шолохова Мария Михайловна Шолохова говорила мне: «Отец никого не любил так сильно, как Василия Кудашева, и тот отвечал ему тем же. Когда Кудашев записался в ополчение, отец сказал: “Какой он вояка! Очки потеряет — винтовку не найдет!”».

Михаил Величко. 1920-е гг.

Михаил Величко. 1920-е гг.

В 1941 году М. Величко навестил жену Кудашева, которая показала ему короткие, торопливые письма мужа с фронта. «И почти в каждом письме, — пишет в своих воспоминаниях М. Величко, — волнение и забота о том, как бы не затерялась часть рукописи “Тихого Дона”, оставленная Шолоховым в квартире Кудашевых»11.

Воспоминания М. Величко и В. Ряховского были опубликованы в 1976 году в сборнике «Строка, оборванная пулей». Там же было напечатано и одно из писем В. Кудашева жене, подтверждавшее свидетельство М. Величко:

«9/VIII. Жив, здоров. Пишу тебе наскоро, но главное. Если Михаил в Москве — проси его немедленно вызвать меня через Политуправление на несколько дней. Мне необходимо сдать ему оригинал рукописи “Тихого Дона”. Если Михаила нет в Москве, пиши ему срочно в Вёшенскую»12.

Помимо рукописи первой и второй книг «Тихого Дона» наследница кудашевского архива передала в ИМЛИ письма, которые в нем хранились, редкие фотографии Кудашева и Шолохова, воспоминания вдовы Кудашева М. Е. Чебановой, а также его рукописи, которые частично оказались написанными на обороте машинописного текста шолоховского «Тихого Дона». Таким образом, в дополнение к черновикам, вариантам и рукописным беловикам первых двух книг романа мы получили еще более 100 страниц машинописной авторизованной копии романа «Тихий Дон». Это, конечно же, была большая удача.

В своих воспоминаниях М. Е. Чебанова пишет:

- 25 -

«...В начале войны, в 39 лет погиб ополченец Краснопресненского р-на города Москвы, писательской роты Кудашев Василий Михайлович. Из солдат он был переведен корреспондентом газеты “Боевой путь” 32-й армии, но ему пришлось мало написать корреспонденций — осенью 1941 года армия попала в окружение и затем была расформирована. Кудашев из окружения не вышел.

Уходя на фронт, Кудашев уложил в рюкзак все четыре тома “Тихого Дона”, а когда я возразила, ведь ополченцам надо было идти сразу в поход, он ответил мне, что не успел прочитать четвертый том, т. к. он вышел недавно, а заодно, сказал он, перечитаю первые тома»13.

Среди кудашевских писем мы обнаружили и оригинал того письма с фронта, где Кудашев просил жену обратиться с просьбой к Шолохову вызвать его с фронта, находившегося буквально в нескольких десятках километров от Москвы, чтобы вернуть ему рукопись «Тихого Дона».

Михаил Величко был прав: это было далеко не единственное письмо Кудашева на эту тему. У его вдовы хранилось 12 писем мужа с фронта. В ополчение он ушел 4 июля, первое письмо датировано 7 июля, а последнее — 18 сентября 1941 года. В десяти из них в той или иной форме Кудашев поднимал вопрос о необходимости немедленной встречи с Шолоховым для решения «неотложного дела», то есть передачи писателю рукописи его романа. Впечатление такое, будто у Василия Михайловича были тяжкие предчувствия — как бы не случилась беда с рукописью, если что-то случится с ним самим. Судя по письмам, вначале он дал Шолохову телеграмму о необходимости встретиться с ним, чтобы вернуть ему рукопись.

Приведем выдержки из писем Кудашева, написанных на клочках бумаги, часто карандашом, торопливыми мужскими каракулями:

«17.VII. Матюша, меня очень интересует, ответил ли Михаил на мою телеграмму. Если он собирается быть в Москве, то постарайся его увидеть. Останавливается он, как знаешь, всегда в “Национале”. Там можно справиться по телефону. Он мне нужен, хотелось бы с ним повидаться, поговорить. Попроси его, чтобы он вызвал меня в Москву. Как все это сделать — он знает. Только сообщи ему мой адрес».

«20.VII. Может быть, скоро будет в Москве Михаил. — Ты ему напомни, чтоб он меня вызвал на день-два в Москву, кстати, тогда и решим, стоит ли тебе уезжать куда-либо из Москвы».

«23.VII. Сейчас время такое, что очень надо, чтобы он вызвал меня на день-два. Уехал я из Москвы и столько у меня осталось недоделанных дел... Мой адрес: п/о Глазово, Можайского района, Московской области, почтовый ящик № 47, литер 8».

Без даты: «Матюша! Еще представилась возможность написать тебе. Пожалуйста, от моего имени поторопи Михаила. Если его нет в Москве, то СРОЧНО напиши ему в Вёшенскую... Вызвать меня Михаил может через Политуправление».

«9.VIII. Дорогая Матюша! Жив, здоров. Пишу тебе наскоро о главном. Если Михаил в Москве, — проси его немедленно вызвать

- 26 -

Михаил Шолохов. На обороте. Дарственная надпись В. Кудашеву

Михаил Шолохов. 1934 г.

На обороте — дарственная
надпись В. Кудашеву

Василий Кудашев в юности

Василий Кудашев в юности

Василий Кудашев. 1920-е гг.

Василий Кудашев. 1920-е гг.

- 27 -

меня через Политуправление на несколько дней в Москву. Мне необходимо сдать ему оригинал рукописи “Тихого Дона”. Если Михаила нет в Москве, пиши ему срочно в Вёшенскую. Крепко целую. Твой Васята».

«2.IX. Михаил сейчас где-то близко около нас. Может быть, случайно повидаю его здесь. А если он будет в Москве, передай ему мой адрес»14.

М. Е. Чебанова опубликовала это письмо мужа с фронта — единственное из 12, которые хранились у нее — в своих воспоминаниях — со следующим комментарием:

«...Когда грянула война, писатели ничего не знали друг о друге. В конце августа 1941 на смоленском направлении 19-й армии прибыли Шолохов, Фадеев, Евг. Петров. Кудашев в письмах с фронта часто справлялся о своем Михаиле...»

«13.IX. Хотелось бы на несколько дней побывать в Москве, доделать кое-какие свои дела и повидаться с вами. Если Михаил в Москве, то передай ему: я очень жду от него письма. А было бы совсем хорошо, если бы он написал пару слов на имя нашего редактора, тов. Бомштейна, чтобы тот отпустил меня на несколько дней в Москву. Я бы тогда смог сдать Михаилу его рукописи и повидался бы с ним, чего мне крайне хочется. В общем, поговори с Михаилом об этом...

P. S. Привет Михаилу. Пусть он поспешит со своим письмом. Получили ли за август деньги из Литфонда? Получай и за сентябрь. С моей оплатой здесь, в армии, вопрос еще решается».

Эта приписка о деньгах многозначительна: Кудашев ушел в ополчение рядовым, и его семья не имела права на аттестат, то есть на денежное довольствие в качестве семьи офицера. Только в связи с переходом в газету и присвоением офицерского звания семья получала право на половину офицерской зарплаты, а пока она могла довольствоваться только помощью из Литфонда. Получить офицерский аттестат Кудашев не успел...

И последнее письмо Кудашева:

«18.IX. В Москве ли сейчас Михаил? Мне очень бы хотелось, чтобы он поспешил с моей просьбой к нему. Поговори с ним...»

Весь август-сентябрь 1941 года Шолохов был на фронте, на западном направлении. В августе в «Красной звезде» появились его первые корреспонденции с фронта. По этой причине повидаться с Кудашевым Шолохов никак не мог.

Сохранилось еще одно письмо, точнее, обрывок письма Василия Кудашева жене — без даты (она, как и остальная часть письма, оторвана). Текст начинается с конца фразы, которая звучит так: «...то меня огорчает его поведение». Можно предположить, что верхняя половина письма оторвана не случайно. Скорее всего там содержался ответ Кудашева на упреки Матильды Емельяновны в адрес Шолохова, который в вихре событий начала войны, ни в июле, ни в августе, ни в сентябре не мог вызвать Василия Кудашева с московского фронта, чтобы забрать рукопись «Тихого Дона». Как сообщила мне Светлана Михайловна Шолохова, Шолохов хлопотал о переводе Кудашева во фронтовую газету (что и было сделано), а вот вызвать его для

- 28 -

встречи в Москву он никак не мог, так как сам в это время находился на фронте и тоже едва не попал в окружение. Шолохов смог откликнуться на просьбу Кудашева только в октябре. В своих воспоминаниях М. Е. Чебанова писала:

М. Шолохов и А. Фадеев. Западный фронт. 4 сентября 1941 г.

М. Шолохов и А. Фадеев. Западный фронт.
4 сентября 1941 г.

«В один из октябрьских дней 41 года был у нас Шолохов, попросил у меня открытку и наскоро написал другу на фронт, и попросил меня, чтобы я написала адрес и отправила открытое письмо. В это время долго не приходили письма, и я повременила отправлять письмо, полагая, что может быть придет сообщение о новом адресе.

- 29 -

Армия попала в окружение под Юхновом западного направления, писем не было, я спросила в военкомате, мне сказали, что Кудашев В. М. пропал без вести в октябре 1941 года. Следовательно, письмо отправлено не было».

В архиве Кудашевых сохранилось это последнее, так и не отправленное письмо М. А. Шолохова своему самому близкому другу. Вот оно:

«Дорогой друг! Судьба нас с тобой разноздрила, но все же когда-нибудь сведет вместе. Я сегодня уезжаю из Москвы, как только вернусь, сообщу тебе. Думаю, что увидимся в Москве. У меня есть к тебе дела. Мотя пошлет эту открытку, она держится молодцом. Дома не был давно, но там будто все в порядке... Будь здоров, крепко обнимаю, целую. Твой Шолохов. Пишу коротко, спешу. Надеюсь на скорую встречу»15.

Совершенно очевидно, что Шолохов планировал организовать встречу с Василием Кудашевым в Москве, тем более, что у них были друг к другу «дела», передача рукописи «Тихого Дона». Но встреча эта уже не могла состояться: в октябре 1941 г. Кудашев сгинул на войне.

М. Е. Чебанова пишет, что Шолохов никак не хотел в это поверить. «При любой возможности звонком или письменно Михаил Александрович справлялся, нет ли иных вестей о друге». 26 марта 1944 года М. А. Шолохов прислал Матильде Емельяновне из Казахстана, где находилась в эвакуации его семья, письмо с приложением вырезки из газеты «Британский союзник» о русских солдатах, бежавших из немецкого плена.

И это письмо, и вырезка сохранились у Кудашевых: «Думы о Васькиной судьбе меня не покидают. Недавно прочитал в мартовском номере “Британского союзника” (журнал, который издается в Москве Британским посольством) вот эту заметку, и решил послать тебе. А вдруг — ведь чем черт не шутит, когда бог спит, — и наш Васька там, на Ближнем Востоке носит наплечную нашивку с буквами СССР и ждет не дождется возвращения домой?.. Я шлю привет тебе, Наташке и бабушке, и желаю, чтобы Васька поскорее вернулся, согласен на любой вариант: хоть с Ближнего Востока, хоть с Дальнего, лишь бы притопал. М. Шолохов»16.

Шолохов оказался прав в одном: Василий Кудашев и в самом деле не был убит, но томился, когда Шолохов писал это письмо, в немецком плену. Впрочем, ни сам Шолохов, ни его жена, Мария Петровна, так никогда и не узнали с полной уверенностью, что Василий Кудашев был жив и находился в фашистских лагерях.

Жена Кудашева скрывала это обстоятельство ото всех по объяснимым причинам, вполне понятным для того времени: она работала в «оборонке», а отношение к солдатам Красной армии, попавшим в плен, и к их семьям было вполне определенным. Вот почему жена Кудашева (она пишет об этом в своих воспоминаниях) даже выправила справку из райвоенкомата, что «Кудашев Василий Михайлович считается умершим».

Но 26 июля 1945 года в Проезд Художественного театра, д. 5/7, на имя Василия Михайловича Кудашева пришло письмо от Ивана Георгиевича

- 30 -

Зайцевского, обратный адрес: Полевая почта 51163—Р. В письме говорилось: «Василий Михайлович! Если ты выжил, как и я, то не откажи черкнуть несколько строк о себе и своей семье. Моя жена и доченька 7 ½ лет живут по-прежнему в Пятигорске. Если увидишься с нашим общим знакомым Сергеем Владимировичем Михалковым, то передай ему и всей его семье привет от меня... Я свою семью еще не видел с тех пор, как был мобилизован 26.VI.41 г.». На конверте иностранного производства — штамп: «Просмотрено военной цензурой», а также две записи от руки: адрес и телефон Михалкова и «Наташи Кончаловской», его жены; вторая запись — рукой дочери Кудашева об авторе письма: «Был в плену с отцом. Писал из лагеря для военнопленных в Советском Союзе».

В архиве сохранилось еще несколько писем вдове Кудашева от бывших военнопленных — все они были сосланы в советские лагеря: Матильда Емельяновна шла по цепочке, разыскивая следы мужа. 7 сентября И. Г. Зайцевский ответил ей большим письмом, в котором писал: «Ждал ответа от одного из товарищей, которого я запросил о Василии Михайловиче, но он не ответил мне. Этот товарищ вместе с Василием Михайловичем оставался в лагере Гамерштайн (Померания), когда нас увозили в Норвегию на острова... С Василием Михайловичем я познакомился, находясь в жутких, кошмарных условиях, не поддающихся описанию и рассказу, в лагере г. Белостока в 1942 г. весной. Во-первых, мы с ним из одного Данковского района, во-вторых, у нас оказался общий знакомый Сергей Владимирович Михалков, с которым я давно знаком, когда он был еще мальчиком, в-третьих, мы с Василием Михайловичем жили в 1942 г. в одном бараке, если добавить к этому, что я, как селекционер, интересуюсь работами Мичурина, то рассказы Василия Михайловича о Мичурине закрепили наше знакомство. Оба были не раз на волосок от смерти. В октябре 1942 г. (11/X-42 г.) нас посадили в вагоны и 16/X-1942 г. нас привезли в г. Нюрнберг (Бавария), где и пробыли мы до 2/IX-43 г., а затем наш лагерь как опасный большевистский, немцы решили перевезти на острова в Норвегию, направив предварительно в лагерь Гамерштайн, а затем через порт Штеттин вывезли 16/IX-43 г. в Норвегию, а Василий Михайлович заболел плевритом и перед отправкой был оставлен в Гамерштайне в числе нескольких товарищей. Один из них уже сообщил свой адрес, но на наши письма и вопросы не ответил. В Нюрнберге и Гамерштайне мы с Василием Михайловичем продолжали знакомство. Василий Михайлович еще мечтал написать когда-нибудь произведение под названием “Черный дрозд”, если, конечно, удастся остаться в живых и вернуться на любимую Родину, буду рад узнать рано или поздно о том, что он вернулся уже, ну а если нет, то это меня очень огорчит, но не удивит, т. к. более удивительно то, что кто-то из нас выжил и менее удивительно обратное.

Я не хотел было писать Вам всего этого, т. к. если Василий Михайлович не вернется, то это письмо не только не принесет никакой Вам пользы, а наоборот, но т. к. Василия Михайловича отлично помнят все наши товарищи и в том числе москвичи, то рано или поздно до Вас дошли бы слухи о нем и возможно еще и в искаженном виде,

- 31 -

что вызвало бы у Вас сомнения, размышления. Не зная Ваших взаимоотношений, я одно могу сказать, что так, как вел себя Василий Михайлович при мне, Вам не в чем будет его упрекнуть. Простите за то, что я внес беспокойство в Вашу жизнь, быть может растревожил наболевшую рану...»17.

В архиве семьи Кудашевых хранятся еще два письма. Одно — от Г. Харина, датированное 4 января 1947 года: он сообщает, что «с Вашим мужем т. Кудашевым В. М. я был в г. Гамерштайне до 20.10.43 г., после чего мы выехали во Францию на Эльзас, он остался в госпитале в палате туберкулезных, очень больной».

Второе письмо от 25 января 1948 года, подпись неразборчива: «Я рад оказать Вам услугу. Тарасевич Влас Кондратьевич жил в Орше, Рабочая 28. По этому адресу я два раза писал ему. Ответа не получил и письма не вернулись. В чем дело, для меня непонятно. Ваш муж и Тарасович осенью 1943 года остались в больнице в Гамерштайне, а нас вывезли немцы в Норвегию. Тов. Зайцевский, вероятно, Вам об этом сообщил. Других сведений о Тарасевиче у меня нет. Выражаю Вам глубокое сочувствие, что до сего времени не вернулся Ваш муж, но надежды терять не надо, это лучшая спутница...»

На этом следы Кудашева теряются: писем от Власа Кондратьевича Тарасевича в архиве нет. По всей вероятности, Василий Михайлович умер от туберкулеза в немецком лагере в Померании незадолго до окончания войны.

Печальное известие о трагической судьбе мужа было, конечно, тяжелым потрясением для его жены. О своих поисках пропавшего в плену мужа она никому не говорила. Не знали об этом и в семье Шолоховых, хотя, судя по архиву, жена Кудашева и после войны общалась с Михаилом Александровичем и Марией Петровной, даже переписывалась с ней.

В «Воспоминаниях» рассказывается о некоторых из этих встреч, — однажды на Новый год, а также в дни 60-летия и 70-летия М. А. Шолохова. Матильда Емельяновна пишет о том, что Михаил Александрович, пока был жив, помогал семье своего друга, хлопотал в Союзе писателей о предоставлении Кудашевым квартиры. В их архиве хранятся письма М. А. Шолохова Г. М. Маркову и другим руководителям Союза писателей на этот счет.

«В конце моих воспоминаний, — пишет Матильда Емельяновна, — мне хочется сказать о том, как сам Михаил Александрович оценивал дружбу с Кудашевым. Однажды мы сидели втроем за столом у Шолоховых в московской квартире, он поведал нам с Марией Петровной в недлинной беседе о том, как ему тяжело, что он потерял самого близкого человека, по-настоящему понимающего друга. “Я ведь не мог забыть тот день, когда я привез в Москву конец “Тихого Дона”, он знал мои мучительные трудности с завершением эпопеи с Григорием. Я раньше высказывал ему мои варианты. Он сидел напряженно, слушал, когда я читал и после прочитанного встал, смахнул набежавшую слезу, крепко обнял меня, поцеловал и сказал:

“Спасибо, старик!” Понимаете, это мне дороже оценки любого критика...»

- 32 -

Но почему рукопись «Тихого Дона» с 1929 года и до начала войны хранилась у Кудашева? Почему Шолохов не забрал ее сразу, как завершила работу писательская комиссия, и не отвез ее обратно, в Вёшенскую?

Ответ на этот вопрос — в трудных, подчас трагических обстоятельствах жизни писателя, о которых уже подробно говорилось. Шолохов жил и работал под неусыпным оком ОГПУ. Квартира Кудашева была для него, по терминологии его оппонента А. И. Солженицына, — своего рода «захоронкой», где он надеялся сохранить рукопись «Тихого Дона», которая удостоверяла его авторство при любом, самом драматическом повороте его судьбы.

Мы уже говорили об отношении писателя к письмам, к чужим любопытствующим, часто — враждебным глазам, что заставило его быть предельно осторожным со своим архивом. Эту осторожность он сохранял и после Великой Отечественной войны. Публикация глав настоящей книги в «Нашем современнике» вызвала много писем, и среди них — письмо члена-корреспондента РАН В. В. Новикова, в послевоенные годы работавшего в «Правде». В. В. Новиков рассказал об одной из своих встреч с М. А. Шолоховым. Вместе с еще одним «правдистом» Ю. Б. Лукиным они встретились с Шолоховым в гостинице «Москва». В конце встречи, — пишет В. В. Новиков, — «Шолохов вызвал машину, довез нас с Ю. Б. Лукиным до редакции “Правды”, а сам от нас уехал. Я спросил Ю. Б. Лукина: “Куда поехал М. А.?” Юрий Борисович сказал мне: “Он поехал к Маше (Моте. — Ф. К.) Чебановой... Рукописи “Тихого Дона” у нее хранятся. Но он дал ей наказ: “Никому не показывать рукописи, никому не давать, особенно работникам ЦК”». В. В. Новиков ссылается в своем письме также на доктора филологических наук А. И. Овчаренко, который также знал, что рукопись «Тихого Дона», привезенная М. А. Шолоховым в Москву в 1929 году, после войны продолжала храниться у М. Чебановой, которой Шолохов строго наказал: «Никому не показывать»18.

Таким образом, были люди — прежде всего Ю. Б. Лукин, В. В. Новиков, А. И. Овчаренко, которые знали, что в послевоенные годы рукопись «Тихого Дона» продолжала храниться у вдовы Кудашева.

Почему же в середине 70-х годов, когда началась атака на М. А. Шолохова и рукопись «Тихого Дона» была крайне необходима, М. Е. Чебанова не вернула ее писателю или его наследникам, а заявила, что рукопись «потерялась во время переездов»?

Душа человеческая — потемки! Колодный высказывает предположение, будто Матильда Емельяновна не простила М. А. Шолохову того, что, несмотря на настойчивые просьбы В. М. Кудашева вызвать его на несколько дней с фронта, Шолохов не смог или не успел этого сделать.

Лев Колодный ссылается на письмо ему Матильды Емельяновны от 26 апреля 1986 года, где по этому поводу есть такие строки: «Кстати, Кудашева не вызывал Шолохов в Москву. Ему не хотелось хлопотать, как сказал он мне, потому что он уже кому-то помог, и ему неудобно было повторять хлопоты. А по-честному, был занят другим, многим известно чем.

- 33 -

Этот поступок был коварным в судьбе Кудашева. Сам же Шолохов потом плакал, что потерял лучшего друга. Мне это очень больно».

Далее в том же письме М. Е. Чебанова пишет:

«...когда я напомнила ему в 50—60-е годы, что у нас черновики, так он махнул рукой:

— А...

— Куда же их девать?

— Куда хочешь, распоряжайся сама...»19.

Очень невнятное объяснение!.. Допустим, в 50—60-е годы «махнул рукой». А в 70-е, когда на него началась атака?.. И когда, по свидетельству близких, он попросил Матильду Емельяновну вернуть рукопись, и получил отказ? Об этом мне рассказал во время записи беседы для Ростовского телевидения внук М. А. Шолохова — директор Шолоховского музея-заповедника в Вёшенской Александр Михайлович Шолохов. Такой же ответ после смерти М. А. Шолохова получила от М. Е. Чебановой и его семья.

«После смерти папы мы с братом Мишей долго думали, с чего нам начать поиски затерявшейся рукописи “Тихого Дона”, — пишет дочь писателя Мария Михайловна Шолохова. Мнение было одно: рукопись не могла бесследно исчезнуть. Хотя бы часть ее должна была где-то находиться...

Незадолго до смерти папы (1984 г.) я познакомилась с Л. Е. Колодным, который параллельно с нашими поисками занимался своими изысканиями. Но хождения наши были почти к одним и тем же людям.

В 1985 году (точную дату я, к сожалению, не помню) мы: я, брат (Михаил Михайлович Шолохов. — Ф. К.) и Юрий Борисович (Лукин, редактор Шолохова. — Ф. К.) <...> решили съездить к тете Моте (так мы называли с детства жену В. Кудашева Матильду Емельяновну). Они с Наташей жили тогда в Матвеевском.

Как мы ни просили т[етю] Мотю вспомнить годы войны, поискать в д[яди] Васиных книгах, рукописях хоть что-то, от чего мы могли “оттолкнуться” (может, письмо мужа или письмо папы), она и слушать не хотела, что отец мог что-то оставить у них на хранение “до лучших времен”. Говорила, что часть рукописей пропала при переезде на новую квартиру. Горевала вместе с нами, но не показала ни одного письма (а муж не мог ей не писать!).

Отношения у нас с Кудашевыми до последнего были по-родственному доброжелательными. Заподозрить их в чем-то никому не могло прийти в голову. Каждый из нас посчитал бы это кощунством»20.

Однако кощунственное утаивание рукописи состоялось, и совершила его Матильда Емельяновна. Почему?..

Возможно, причина тому кроется в словах Матильды Емельяновны из письма к Колодному: «Этот поступок (то, что Шолохов не вызвал Кудашева с фронта. — Ф. К.) был коварным в судьбе Кудашева».

В интервью, которое Л. Колодный дал в Израиле (опубликовано в тель-авивской газете «Окна»), он без стеснения расшифровывает эту злую фразу: «был занят другим, многим известно, чем». Приведя по памяти строки из письма Кудашева жене от 8 августа 1941 года: «Попроси Михаила вызвать меня с фронта...», Л. Колодный комментирует это так:

- 34 -

М. А. Шолохов на фронте. 1941 г.

М. А. Шолохов на фронте. 1941 г.

«Шолохов его с фронта не вызвал, поскольку, как сказала Матильда, известно, чем Шолохов в Москве занимался — пьянствовал и по бабам... И погиб Кудашев»21.

Кощунственные, несправедливые слова. И Колодный не может об этом не знать. Поведение М. А. Шолохова с первых часов Великой Отечественной войны было безукоризненно нравственным. Уже 23 июня 1941 года, на другой день после начала войны, писатель дал телеграмму Наркому обороны: «Прошу зачислить в фонд обороны СССР присужденную мне Сталинскую премию первой степени. По Вашему зову в любой момент готов встать в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии...»22.

Пока рассматривалось его заявление, Шолохов находился в Вёшенской, писал очерк «На Дону», опубликованный в «Правде» 4 июля.

В автобиографии, датированной 5 апреля 1949 года, читаем: «...В армию призван в июле 1941 г. в звании полкового комиссара»23. Когда Кудашев телеграфировал Шолохову в Вёшки и слал ему письма с просьбой вызвать его с фронта, писатель уже был на фронте. В «Личном деле» полковника М. А. Шолохова записано, что август, сентябрь и октябрь 1941 года он провел на Западном фронте в качестве военного корреспондента24.

Редактор «Красной звезды» Д. И. Ортенберг вспоминает: «Шолохов явился в редакцию раньше, чем мы ожидали. Выглядел он молодцевато, успел экипироваться <...> Он был по-казачьи строен, не писатель — боевой командир. Я был рад его приезду вдвойне: Шолохов привез с собой очерк “В казачьих колхозах”»25.

Во время командировки на Западный фронт вместе с А. Фадеевым и Е. Петровым, — о которой, кстати, пишет в своих воспоминаниях Чебанова и упоминает в одном из писем Кудашев, — Шолохов познакомился с генералом Лукиным, позже попавшим в немецкий плен, а затем в советский лагерь. После войны Шолохов вытащил его уже из нашего лагеря. Лукин станет одним из прототипов героя романа «Они сражались за Родину» Александра Стрельцова — наверняка писатель думал и о судьбе своего друга Василия Кудашева, когда писал этот роман, равно как и рассказ «Наука ненависти».

Я вижу прямую связь между трагической судьбой самого близкого друга писателя — Василия Кудашева и тем, что в центре внимания Шолохова в двух (и — единственных) его рассказах о войне — «Судьба человека» и «Наука ненависти» — оказалась тема плена.

- 35 -

Вернувшись с фронта, в сентябре 1941 г. Шолохов направляет письмо Сталину: «Сегодня я вернулся с фронта и хотел бы лично Вам сообщить о ряде фактов, имеющих немаловажное значение для дела обороны нашей страны»26.

Разве это похоже на «пьянки и баб»? Надо мысленно представить себе то время — июль, август, сентябрь, октябрь 1941 года, когда грозная опасность тяжелой тучей нависла над Москвой и страной, чтобы понять чудовищную несправедливость этих слов.

Думается, что в этих обстоятельствах выполнить просьбу друга и срочно отозвать его с фронта ради передачи своей собственной рукописи Шолохову нравственно было не просто. Произошло своего рода столкновение разноплановых интересов.

Кудашев рвался на несколько дней в Москву, чтобы вернуть другу его рукопись, в историческом значении которой он отдавал себе полный отчет, и боялся, случись с ним беда, за судьбу этой рукописи. Как в воду глядел!..

Шолохов в это время сам находился на передовой и не имел возможности немедленно вызвать Кудашева с фронта, хотя был уверен: «увидимся в Москве».

ВЫЗВОЛЕНИЕ РУКОПИСИ

М. Е. Чебанова, ставшая женой В. М. Кудашева шесть лет спустя после знакомства Шолохова с Кудашевым, а потому, видимо, не воспринимавшая в полной мере духовную сторону их дружбы, увидела в нежелании Шолохова помочь Кудашеву вырваться на несколько дней с фронта лишь равнодушие и «коварство» по отношению к его судьбе. Она прямо винила Шолохова в гибели своего мужа. Возможно, в отместку за это она чисто по-женски приняла свое коварное решение: рукопись «Тихого Дона» Шолохову не возвращать. Подтверждение тому, что это было осознанное решение, находим в ее воспоминаниях, написанных во второй половине 70-х годов, когда уже в полную силу была развернута атака на М. А. Шолохова по обвинению его в плагиате. Именно тогда рукопись «Тихого Дона» была необходима ему как воздух, тем более, что это была та самая рукопись, которую он представлял писательской комиссии и которая уже своим существованием отметала клевету на него. Тот факт, что это — та самая рукопись, в беседе со Львом Колодным подтвердила и сама Матильда Емельяновна:

«— Эти бумаги попали к вам, когда Шолохов уходил на фронт?

— Нет, намного раньше, когда он приезжал в Москву в 1929 году, доказывал, что написал роман сам»27.

В своих воспоминаниях, опубликованных уже после смерти Шолохова и посвященных неразрывной дружбе Кудашева и Шолохова, она ни словом, ни намеком не упоминает о рукописи «Тихого Дона», и это, на наш взгляд, подтверждает продуманность ее решения утаить рукопись. Из двенадцати имеющихся у нее писем В. М. Кудашева с фронта, почти в каждом из которых затрагивается эта тема, она выбрала для публикации именно то, где о рукописи нет ни слова.

- 36 -

Матильда Емельяновна Чебанова, жена В. М. Кудашева. 1920-е гг.

Матильда Емельяновна Чебанова,
жена В. М. Кудашева. 1920-е гг.

При этом Матильда Емельяновна не могла не знать о переживаниях писателя и о страданиях его семьи в связи с обвинениями в плагиате. Она рассказывает, например, о драматическом праздновании семидесятилетия М. А. Шолохова: «Семидесятилетие праздновали в Большом театре. Мы пришли на квартиру за пригласительным билетом, а Мария Петровна нас встречает в тревоге, говорит, “только что увезли Александровича в Кремлевскую больницу... Что должна была выйти из дома, а он остался бы один, лежал в постели, отдыхал, мое сердце почуяло что-то неладное, я зашла к нему, и он сумел только сказать: “Не уходи”, — и потерял сознание».

Нет никакого сомнения, что этот — уже второй! — инсульт, случившийся с ним в мае 1975 года (первый инсульт был в 1961 году), — прямое следствие той травли, которая началась в конце 1974 года и от которой власть не захотела его защитить. А сам себя на этот раз он защитить был не в силах, поскольку главным аргументом — рукописью романа — он не располагал.

Правда, до начала травли было известно, что рукопись «Тихого Дона» существует и находится в Москве. Бывший заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС А. А. Беляев в статье «Кто держал “стремя” “Тихого Дона”?» с характерным подзаголовком «Михаил Шолохов унес с собой в могилу страшную обиду», напечатанной в газете «Культура», свидетельствует: «Еще в 1974 году покойный шолоховед Л. Якименко рассказывал мне, что рукописи эти в Москве, что он их держал в руках. Но у кого и где — не сказал. Возможно, что тут сокрыта какая-то тайна писателя, которую предстоит еще разгадать»28. Тайна была.

Сын М. А. Шолохова Михаил Михайлович Шолохов в своей книге «Об отце. Очерки-воспоминания разных лет» (М., 2004) так прокомментировал эту «тайну».

Отвечая на вопрос: почему М. А. Шолохов долгие годы не пытался найти рукопись там, где он ее и оставил — у Кудашевых, М. М. Шолохов пишет:

- 37 -

«Я интересовался этим вопросом, но не смог пока поправить тех, кто уже отвечал на него: Колодный и другие. Почему отец не искал рукопись? Да потому, что Кудашева скрывала, что эта рукопись у нее. И то, что пишет Колодный с ее слов, и то, что приводит он из письма ее, где говорится, что Шолохов знал, что рукописи у нее, — это вранье. Абсолютно! Я не знаю, что ею руководило, Матильдой Емельяновной, которую мы привыкли называть “тетя Мотя”. Отец с мамой с огромным уважением и теплотой относились к этому семейству, и нас, детей, к этому приучили. Две было таких семьи: Левицких и Кудашевых. Мы, дети, считали, что они нам родственники или что-то вроде того. “Бабушка Левицкая”, “тетя Мотя”... Мы как-то разговаривали с сестрой, Светланой, и она предположила, что Матильда Емельяновна просто ревновала... Ревновала к той дружбе, которая была между отцом и Василием Михайловичем Кудашевым. Василий Михайлович был человек с по-детски чистой душой, доверчивый, совершенно лишенный зависти. Когда отец пришел в литературу, Кудашев уже имел определенное имя, вначале даже патронировал отцу. Затем отец шагнул вперед, но отношения между ними нисколько не изменились. Когда отец бывал в Москве, Кудашев мог и целыми неделями не появляться дома. Моя мать даже выговаривала ему: “Василий, ты хоть позвони жене, где ты есть”. Точно так же, когда отец приглашал их в Вёшки, Кудашев жену никогда не брал. Он всегда приезжал один и мог здесь пробыть до тех пор, пока дела не заставляли его возвратиться в Москву. И отсюда он ей не писал и не звонил. Может быть, она завидовала таким отношениям, не знаю.

Отец еще живой был, когда мы спрашивали ее про эти рукописи. Она говорила, что они пропали во время войны. Сначала — что они сгорели, что пожар был в квартире после бомбежки, потом, что в квартире ее жил какой-то полковник, когда она эвакуировалась, и что он, якобы, мог забрать. Другой раз сказала, что утратила все бумаги при переезде с квартиры на квартиру. Мы, вся семья, присутствовали при этих разговорах, и она утверждала, что ничего не сохранилось.

Я с сестрой Машей приезжал к ней на квартиру в Москве, а потом и в Вёшенской, при матери, она отвечала: “Нет, нет. Ничего не осталось”. Теперь она написала, что Шолохов якобы сам ей оставил эти рукописи и сказал, мол, делай с ними, что хочешь. Это неправда. Это ложь. И что рукописи сохранились — отец не знал этого. Если бы знал, он бы наверняка их забрал, например, когда Солженицын поднял эту свою лживую кампанию <...>

Некоторые считают, что обида у нее могла появиться оттого, что, дескать, Шолохов не похлопотал об отзыве Кудашева с фронта, когда тот просил об этом, чтобы передать отцу рукопись. Забывают, что только благодаря обращению отца в Политуправление Красной Армии Кудашеву, рядовому ополченцу, дали офицерское звание и перевели во фронтовую газету. Как же сразу после этого он мог бы хлопотать, чтобы Кудашева еще и вызвали в Москву? Я считаю вполне естественным, что отец этого не сделал, даже с допущением, что он мог это сделать»29.

- 38 -

Хотел бы обратить внимание на этот крайне выразительный факт: незадолго до смерти М. А. Шолохова, последовавшей 21 февраля 1984 года, его близкие — сын и дочь — приезжают на квартиру к Матильде Емельяновне с просьбой вернуть рукопись «Тихого Дона» и она отвечает им: «Нет, нет. Ничего не осталось». И в это же самое время, когда М. А. Шолохов был еще жив, она принимает Л. Колодного, демонстрирует ему рукопись и получает от него согласие быть посредником при ее продаже.

После смерти писателя Матильда Емельяновна окончательно закрыла свою «тайну» на замок.

Шолоховеды, ориентируясь на свидетельство М. Величко 1975 года, который видел письма Кудашева еще в годы войны, и на информацию, которая исходила от Ю. Б. Лукина, не раз обращались к вдове Кудашева с вопросом о рукописи. Ленинградский литературовед В. Н. Запевалов посетил ее в 1988 году и задал ей вопрос о судьбе рукописи «Тихого Дона», сославшись на свидетельство М. Величко. Она ответила ему категорически: рукопись пропала во время многочисленных переездов семьи с квартиры на квартиру30. Так же отвечала она и сотрудникам Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН, обращавшимся к ней с тем же вопросом.

К сожалению, «тайна» М. Е. Чебановой оказалась вполне прозаичной. Скрыв от семьи Шолохова, равно как и от шолоховедов, рукопись «Тихого Дона», она приняла решение продать ее без разрешения единственно истинных владельцев рукописи — наследников М. А. Шолохова и получить немалую выгоду. Но продать присвоенную чужую рукопись было непросто. Это можно было сделать только анонимно. Для этого был необходим посредник. И он появился у нее еще при жизни М. А. Шолохова, в 1984 году. Еще двадцать лет назад Л. Колодный знал, где и у кого хранится рукопись «Тихого Дона» — и скрывал адресат, выполняя роль посредника таинственного анонима.

Можно понять, насколько велика была радость шолоховедов, историков литературы, всех, кому были дороги имя Шолохова и судьба отечественной культуры, когда в печати появились сообщения, что рукопись «Тихого Дона» все-таки жива. Начиная с 1990 года в газете «Московская правда» и других печатных органах одна за другой появляются статьи: «Исток “Тихого Дона”» («Московская правда». 1990. 20 мая); «Вот она, рукопись “Тихого Дона”» (там же. 1991. 25 мая); «Неизвестный “Тихий Дон”» (там же. 1992. 4 февраля); «Рукописи “Тихого Дона”» («Вопросы литературы». 1993. № 1); «Черновики “Тихого Дона”» («Вопросы литературы». 1994. № 4) и т. д. ... Все эти публикации принадлежали московскому журналисту Л. Колодному, тщательно скрывавшему, где и у кого хранится рукопись.

Тут же в ответ на эти сообщения появляется статья Л. Кациса «Дурно пахнут мертвые слова...». Рукопись “Тихого Дона” найдена, но что это доказывает?» («Русский курьер». 1991. № 19). Ее автор, не видевший рукописи и ничего не зная о ее содержании, почему-то заранее предположил, что речь идет не более, чем о чисто «технической работе» Шолохова, то есть о механически переписанном им тексте романа.

- 39 -

При всей бредовости этого предположения, для его опровержения тем не менее был необходим обнародованный текст рукописи романа. Но его Л. Колодный, к сожалению, в течение долгих лет не предъявлял. И это вызывало вопросы и сомнения. Почему в течение долгих лет имя и адрес владельца рукописи держатся в тайне?

Можно было предположить, что Колодный до поры до времени держит в тайне адрес шолоховского архива и имя его владельца, потому что работает над книгой. И это было его правом: обнаружив рукопись «Тихого Дона», он имел все основания претендовать на то, чтобы первым рассказать об этом. И, действительно, в 1995 году вышла книга Л. Колодного под названием «Кто написал “Тихий Дон”. Хроника одного поиска» (М.: издательство «Голос»). Но трудно было согласиться уже с названием книги. Кто написал «Тихий Дон», было хорошо известно и до Колодного — в том числе и Нобелевскому комитету. Но в целом нельзя было не порадоваться выходу этой, рассчитанной на массового читателя, книги. В ней рассказывалась увлекательная история поиска рукописи романа, давалось ее описание, приводились отдельные ее страницы.

Публикации Л. Колодного и его книга не оставляли сомнений: рукопись «Тихого Дона» существует и ее нужно немедленно вводить в научный оборот, для чего был необходим ее оригинал.

Но когда дирекция Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН обратилась к Колодному с предложением использовать рукопись романа для подготовки академического издания «Тихого Дона», она получила категорический отказ. В книге «Кто написал “Тихий Дон”» содержалась и причина его: «Если бы я был уверен, что после ответа на этот вопрос к хранителям архива на следующий день не явятся непрошеные гости — коллекционеры, литературоведы, грабители и т. д., то я бы, конечно, назвал их имена, адреса. Однако такой уверенности у меня нет»31.

«Непрошеные гости» — это коллекционеры, литературоведы, грабители. Очень симптоматичный и симпатичный для нас, литературоведов, ряд!

В ответ на наше предложение Л. Колодному после выхода его книги выступить с докладом на Ученом совете Института, рассказать о рукописи, открыть ее владельца, он сказал, что имени и адреса владельца рукописи сообщить не может. Но готов стать посредником между ИМЛИ и анонимным владельцем рукописи — если Институт захочет ее купить, но при условии полного сохранения тайны анонима. При этом он назвал и сумму: сначала — 50 тысяч долларов США, а некоторое время спустя, сославшись на тяжелую болезнь хозяйки архива и необходимость ее лечения за рубежом, — 500 тысяч долларов США.

Такую сумму ИМЛИ заплатить не мог. В августе 1997 года Лев Колодный «инспирирует», как он пишет сам, статью Ю. Буйды «“Тихий Дон” течет на Запад?» («Известия». 1998. 25 февраля), автор которой бил тревогу по поводу того, что владелица начала продавать рукопись «Тихого Дона» на Запад по частям. В статье сообщалось: «Запросив за всю рукопись полмиллиона американских долларов и не найдя, видимо, охотников выложить такую сумму за черновики русского классика, владелец архива, похоже, решился на постраничную

- 40 -

распродажу. Поскольку эта рукопись является национальным культурным достоянием, ее, по идее, невозможно вывезти из России и предложить мало-мальски солидным аукционным домам. Потому-то операция и проводится в условиях сугубой конфиденциальности. Имя владельца по разным причинам, в том числе и из страха перед отечественными бандитами, засекречено. Понятно, что подтвердить или опровергнуть всю эту информацию строго юридически пока невозможно. Однако знающие люди утверждают: рукопись уплывает из России...»32.

Как выяснилось после беседы с Ю. Буйдой, статья в «Известиях» была инспирирована Л. Колодным, с тем, видимо, чтобы «подтолкнуть» Академию наук приобрести черновики «Тихого Дона». При этом назвать имя владельца рукописей Колодный по-прежнему отказывался.

Истинная цель публикации статьи «“Тихий Дон” течет на Запад?» состояла в том, чтобы создать своего рода алиби анонимному владельцу рукописи романа и его посреднику в том случае, если рукопись «Тихого Дона» конфиденциально и в самом деле «утечет» на Запад, — ежели в России не нашлось охотников выложить за черновики русского классика полмиллиона долларов, — пенять не на кого! В таком случае Россия могла проститься с черновиками «Тихого Дона» навсегда и никогда не доказать, что автором «Тихого Дона» был М. А. Шолохов.

В действительности ни аноним, ни его посредник и не собирались возвращать рукопись России — ни за 50, ни за 500 тысяч долларов.

Судите сами. Л. Колодный, опытнейший журналист, не мог не знать, что единственными законными владельцами рукописи романа «Тихий Дон» являются наследники М. А. Шолохова, сын Михаил Михайлович и дочери Светлана Михайловна и Мария Михайловна. Без их ведома и согласия никакая продажа или покупка рукописей «Тихого Дона» были невозможны. Поэтому-то имя так называемого владельца рукописи, представителем которого являлся Л. Колодный, и держалось в тайне от общества и наследников М. А. Шолохова в течение двадцати лет.

Предлагая Академии наук выкупить рукопись у анонима за 50 или 500 тысяч долларов, Колодный не мог не понимать, что государство (в отличие от частника) не может выкупить рукопись «Тихого Дона» анонимно. Для такого решения необходимо было получить информацию, каким образом рукопись оказалась в руках так называемого «владельца», какие юридические права он имеет на то, чтобы продавать чужую рукопись, как отнесутся к этой сделке ее действительные, неоспоримые владельцы — наследники М. А. Шолохова. Ответов на эти вопросы у Колодного не было. Вместе с тем, сообщить нам имя и адрес анонима, с тем, чтобы мы могли прояснить эти вопросы в личной беседе с ним, Колодный никак не хотел. Становилось все более очевидным, что предложения о продаже рукописи «Тихого Дона» были не более чем дымовой завесой, цель которой — оправдать возможную продажу национального достояния страны — рукописи романа «Тихий Дон» на Запад, — коль скоро российское государство купить рукопись «Тихого Дона» как бы отказывается.

- 41 -

Вот почему после публикации статьи «“Тихий Дон” течет на Запад?» ученые ИМЛИ вместе с представителями семьи Шолоховых — Е. И. Левицкой и Н. В. Ушаковым — решили предпринять еще одну попытку — самим, без помощи Л. Колодного, найти, наконец, «анонима», у которого хранятся рукописи «Тихого Дона».

Опросив по второму кругу целый ряд лиц, у которых гипотетически могла находиться рукопись «Тихого Дона», мы решили еще раз поехать к вдове Василия Кудашева, у которой по свидетельству М. Величко, высказанному им в 1976 г., хранилась рукопись «Тихого Дона».

Но когда мы (я и А. М. Ушаков, заведующий Отделом новейшей русской литературы ИМЛИ) приехали к М. Е. Чебановой, ее квартира оказалась закрытой. От соседей мы узнали, что и сама Матильда Емельяновна, и ее единственная дочь Наталья Васильевна одна за другой недавно скончались от съедавшего их рака. Кто теперь хозяин этой квартиры, кто унаследовал имущество Кудашева и Чебановой, им не было известно. Ничего не знали они, естественно, и о рукописи «Тихого Дона».

Жива ли рукопись великого романа? В чьих руках она находится?

Чтобы получить ответ на эти вопросы, мы обратились с запросом в Министерство внутренних дел Российской Федерации, чтобы узнать, кто наследник М. Е. Чебановой. И вскоре получили письмо от начальника Управления внутренних дел Юго-Западного округа г. Москвы А. П. Черненко (№ 2274 от 21.12.1998 г.), в котором говорилось:

«Ваше заявление рассмотрено. На основании завещания № 1-381 от 07 мая 1997 г. все имущество Кудашевой Натальи Васильевны перешло в собственность...»33

И — далее сообщались имя и адрес лица, унаследовавшего имущество дочери В. Кудашева.

Но есть ли среди этого имущества рукопись «Тихого Дона»?

И вот — первая встреча с наследницей, племянницей Матильды Емельяновны Чебановой. Мы ее принимаем вдвоем — вместе с заведующим Отделом новейшей русской литературы ИМЛИ А. М. Ушаковым.

Узнаём главное: рукопись цела!

Это признание мы получили не сразу. Точнее: его пришлось из нашей гостьи, что называется, вырывать. Чувствовалась огромная неуверенность и вместе с тем — желание найти общий язык. Разговор перешел в деловое русло только после того, как мы взяли на себя обязательство предварительно провести переговоры с подлинными владельцами рукописи — наследниками М. А. Шолохова.

Стало окончательно ясно, что многолетнее сокрытие адресата, где хранилась рукопись «Тихого Дона», было продиктовано только одним: желанием получить за рукопись деньги, обойдя ее истинных владельцев — семью М. А. Шолохова — и пониманием противозаконности этого намерения.

Но и мы понимали, что если не найти решения этого вопроса и не получить письменного согласия на переговоры наследников М. А. Шолохова, мы можем потерять рукопись навсегда. Рукопись могут «украсть»,

- 42 -

рукопись может «сгореть», могут быть придуманы самые неожиданные причины и объяснения неожиданной утраты рукописи, — тем более, что в описи унаследованного имущества рукопись «Тихого Дона» не значилась. Необходимо было во что бы то ни стало вызволить рукопись «Тихого Дона» из этого плена.

М. Шолохов, М. Чебанова, В. Кудашев. 1920-е гг.

М. Шолохов, М. Чебанова, В. Кудашев. 1920-е гг.

После того, как мы обсудили ситуацию с законными наследниками М. А. Шолохова, мы продолжили переговоры с племянницей Чебановой. Желание наследников спасти рукопись романа «Тихий Дон», оборонить ее от любых новых неожиданностей и случайностей было настолько велико, что они дали нам полное право вести переговоры о приобретении рукописи, не претендуя на деньги.

Во время следующей встречи с племянницей удалось найти общий язык — она согласилась передать рукопись «Тихого Дона» ИМЛИ за 50 тысяч долларов, то есть за ту самую цену, которая называлась десять лет назад. И вот перед нами — чудо: высоченная кипа листов, испещренных знакомым почерком М. А. Шолохова.

Первое, что мы делаем, — сравниваем автограф с теми рукописями шолоховских писем, которые хранятся в архиве ИМЛИ, — и видим: конечно же, это рука М. А. Шолохова! Но — закон требует порядка, и первое, с чего мы начинаем долгий и трудный процесс приобретения шолоховской рукописи, — обращение в Российский федеральный центр судебной экспертизы, с которым ИМЛИ уже имел дело в связи с рукописями Горького, Есенина и других русских писателей. Из патриотических чувств и любви к литературе работники Центра соглашаются выполнить эту ответственную работу бесплатно. И некоторое время спустя мы получаем документ на 26 страницах, именуемый «Акт экспертизы» за № 1077(010). В нем на основе тщательнейшего графологического сопоставления предложенного нам к приобретению автографа и шолоховских писем, а

- 43 -

также писем его жены, Марии Петровны, как взятых из архива Института, так и присланных наследниками писателя из Вёшенской, с научной точностью удостоверяется: да, перед нами — рука М. А. Шолохова и частично — его жены. «Оценкой результатов сравнительного исследования установлено: выявленные совпадения признаков многочисленны, образуют комплекс, неповторимый в почерках разных людей, и потому служат основанием для положительного вывода о выполнении исследуемых текстов, поправок и фрагментов Шолоховым М. А.»34.

После этого последовала столь же придирчивая текстологическая экспертиза, выполненная объединенной Комиссией текстологов и шолоховедов ИМЛИ и Пушкинского Дома.

Приведем заключение текстологов.

«Основываясь на особенностях рукописи, выявленных в ходе аналитического просмотра, — особенности почерка, своеобразия и направленности авторской правки, особенностей бумаги, на которой выполнен текст и др., а также учитывая мнение, изложенное в отзыве Федерального центра судебной экспертизы, куда рукопись направлялась на почерковедческую экспертизу, комиссия единодушно пришла к следующим выводам:

1. Не вызывает никаких сомнений факт написания 673 страниц данной рукописи рукой Михаила Александровича Шолохова.

2. Данная рукопись является раритетной и представляет ценность не только в историко-литературном, но и в общекультурном отношениях.

3. Сам факт обнаружения данной рукописи следует рассматривать как крупное событие в литературной и научной жизни нашего времени, ибо он касается одного из величайших произведений русской и мировой литературы XX века.

4. Данная рукопись дает богатейший материал для анализа работы писателя над двумя книгами романа, позволяет проникнуть в творческую лабораторию его автора, реконструировать историю создания этого произведения.

5. Не вызывает сомнений и то, что текстологическое изучение данной рукописи в совокупности со всеми историко-литературными и биографическими обстоятельствами, касающимися жизни и творчества М. А. Шолохова в 20-х — начале 30-х гг., позволяет с научной обоснованностью решить проблему авторства “Тихого Дона”»35.

Точка зрения Текстологической комиссии Отделения литературы и языка Российской Академии наук о необходимости приобретения рукописи была поддержана наследниками М. А. Шолохова. Приведу их письмо:

«Благодарим Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН за проделанную работу по поиску и идентификации рукописи 1—2 книг “Тихого Дона”. Настоятельно поддерживаем приобретение обнаруженных рукописей действительного члена Академии наук М. А. Шолохова Российской Академией наук с условием последующей передачи их Институту мировой литературы им. А. М. Горького в целях хранения и издания»36.

- 44 -

Решение Экспертно-закупочной комиссии Российской Академии наук не оставило сомнений в целесообразности и необходимости приобретения рукописей первой и второй книг «Тихого Дона».

После проведения графологической, текстологической и идентификационной экспертиз, удостоверивших подлинность рукописи и ее принадлежность своему времени — концу 20-х годов, — дирекция ИМЛИ РАН обратилась в Правительство Российской Федерации со следующим письмом: «...После многолетних поисков Институту мировой литературы им. А. М. Горького РАН удалось разыскать считавшиеся утерянными рукописи 1-й и 2-й книг “Тихого Дона”. Сейчас ведутся переговоры об их приобретении, которые близки к завершению.

Хотим подчеркнуть, что проблему покупки рукописей необходимо решать в срочном порядке. В противном случае нельзя исключить вероятность того, что рукопись “Тихого Дона” “уйдет” за границу.

Исходя из указанных соображений, а также принимая во внимание то обстоятельство, что приобретение рукописей позволит, наконец, поставить точку в затянувшемся споре относительно авторства “Тихого Дона”, просим выделить Институту мировой литературы им. А. М. Горького РАН целевым назначением необходимые средства для приобретения рукописи “Тихого Дона”».

Через десять дней в Министерство финансов поступило распоряжение тогдашнего Председателя Правительства РФ В. В. Путина: «М. М. Касьянову. Прошу рассмотреть совместно с Российской Академией наук и найти возможность решения данного вопроса».

Нельзя не сказать еще раз о роли и позиции наследников М. А. Шолохова в поиске и приобретении рукописи. Наследники писателя — дочери Светлана Михайловна и Мария Михайловна, сын Михаил Михайлович — приложили немало сил, чтобы помочь найти рукопись «Тихого Дона» и дать ей новую жизнь. И, конечно, они имели полное право потребовать у обнаруженной нами владелицы рукописи вернуть ее им. Но они понимали, что это могло быть сопряжено с колоссальным риском утратить рукопись — теперь уже навсегда — и лишиться главного аргумента в борьбе за доброе имя М. А. Шолохова.

Наследники пошли единственно верным и достойным путем, обратившись с письменным заявлением в Российскую Академию наук с просьбой приобрести в интересах науки и общества вновь обретенную рукопись.

ПЕРВЫЕ ОТКЛИКИ

Как откликнулось наше общество и печать, электронные средства массовой информации на столь экстраординарное событие, как обнаружение и приобретение рукописей первой и второй книг «Тихого Дона»? Событие, прямо скажем, общенационального и мирового значения, в особенности, если учесть тот скандал, который усилиями «антишолоховедов» сопровождает эту великую книгу XX века в течение нескольких десятилетий?!..

Отклики были. Была, как модно сейчас говорить, презентация, то есть представление рукописи «Тихого Дона» на заседании Шолоховского

- 45 -

комитета Союза писателей Российской Федерации с широким участием представителей казачества, что получило положительное освещение в новостных программах первого, второго и четвертого каналов телевидения, на Ростовском телевидении, а также на радиостанциях «Маяк», «Резонанс», «Народное радио» и др. В передаче «Человек и закон» была подробно рассказана история поисков и приобретения рукописи.

Слева направо: В. Кудашев, японская корреспондентка Абе Сан, М. Чебанова, М. Шолохов. 1930-е гг.

Слева направо: В. Кудашев, японская корреспондентка
Абе Сан, М. Чебанова, М. Шолохов. 1930-е гг.

И, тем не менее, внимание и интерес телевидения к этому событию оказались несоизмеримыми с той жгучей заинтересованностью и вниманием, которые оно уделяло сомнительным мифам «антишолоховедения». Вспомним, что Петербургское телевидение в течение двух лет (!) передавало пятичасовой (!) цикл передач в программах, где излагались доводы «антишолоховедов».

«Вот уже второй год — с упорством и настойчивостью, достойными лучшего применения, — популярный в отдельных слоях нашего общества видеоканал “Пятое колесо” внедряет телезрителям мысль: основным автором эпопеи “Тихий Дон” является Федор Дмитриевич Крюков (1870—1920), уроженец станицы Глазуновской, забытый донской писатель», — писал в статье «Михаил Шолохов под “Пятым колесом”» П. Бекедин, научный сотрудник Пушкинского Дома АН СССР. — Доводы? Их практически нет.

- 46 -

«Авторы “Пятого колеса” не могут не осознавать уязвимость и шаткость своей позиции, навязываемой многомиллионной аудитории, поэтому и, не располагая ни одной уликой против Шолохова, предусмотрительно кормят телезрителей различными обещаниями, давая понять им, что главные “козыри” еще впереди. Безостановочно крутится “Пятое колесо”, а главных “козырей” все нет и нет»37.

Главным антишолоховским козырем в этом цикле передач и было как раз отсутствие рукописи «Тихого Дона».

Но вот рукопись нашлась. Однако пока ни один из пяти телевизионных каналов не сделал ничего, чтобы восстановить поруганную истину. Информация о рукописи «Тихого Дона» была дана предельно дозировано, да и то только потому, что полностью замолчать эту литературную сенсацию было невозможно.

Несколько шире проинформировала своих читателей о сенсационной находке наша периодика.

Появились информации о рукописи «Тихого Дона» в «Российской газете», «Независимой газете», «Московских ведомостях», «Комсомольской правде», «Правде», газетах «Сегодня», «Завтра», «Поиск», журналах «Москва», «Наш современник», «Книжное обозрение», ростовской газете «Молот» и т. д. Заголовки этих публикаций были обнадеживающими: «Это он написал нам “Тихий Дон”» и «Кто держал Михаила Шолохова в заложниках?» («Российская газета». 1999. 26 октября и 4 декабря), «Установлен автор “Тихого Дона”» («Сегодня». 1999. 27 октября), «Тайна рукописей Михаила Шолохова» («Московские ведомости». 1999. 9 ноября); «Главная книга уходящего века. Автор “Тихого Дона” — Михаил Шолохов» («Поиск». 2000. 25 февраля); «Поиск истоков “Тихого Дона”» («Правда». 1999. 28 декабря) и т. д.

Однако появились и другие отклики: «Автором “Тихого Дона” был Шолохов. Если это кому-нибудь интересно» («Коммерсантъ». 1999. 26 октября). Орган «русской буржуазии», как он себя порой представляет, в истории с Шолоховым, как, может быть, ни в чем другом, проявил свою истинную суть. Мало того, что во всеуслышание заявил: судьба «Тихого Дона», этой национальной гордости русского народа, ему попросту «неинтересна». Автор заметки в «Коммерсанте», некий М. Новиков не постеснялся вместо аргументов обратиться к личным выпадам в адрес М. А. Шолохова и сделал трагикомическое заявление, выразив «сочувствие» «литературоведам, которые не смогли обнаружить ни другой литературы, ни других писателей, ни других предметов для своих штудий, ни других рукописей в продаже»38.

В паре с «Коммерсантом» оказалась, как это ни парадоксально, «Литературная газета» той поры, которой, по определению, пристало заботиться о ценностях отечественной литературы, проявляя при этом здравомыслие, основательность и серьезный научный подход к проблеме. Рукописям «Тихого Дона» «Литературная газета» посвятила три выступления, и все они написаны с позиций «антишолоховедения». Еще более удивителен тот факт, что в союзе с нею оказалась в данном вопросе и «Литературная Россия», опубликовавшая еще в 1996 г. антишолоховскую статью Н. Кастрикина «Тайна и трагедия

- 47 -

М. Шолохова» (1996. №№ 18—19), перепечатанную затем в газете «Культура» (1996. 8 июня).

Обозреватель «Литературной газеты» В. Радзишевский опубликовал в связи с рукописями «Тихого Дона» заметку «Автора!» («ЛГ». 1997. 5 февраля), а потом, когда рукописи первой и второй книг романа были приобретены ИМЛИ, — колонку «Бремя “Тихого Дона”» (1999. 1—7 декабря), где под вопрос, без каких-либо оснований, поставлен им факт идентичности рукописей романа.

«Литературная газета» выступила об авторстве «Тихого Дона» и третий раз — правда, не в московском, а в периферийном номере «ЛГ. Юг России», выходящем в Ростове-на-Дону. Статья О. Лукьянченко называется «Гомер, Шекспир, Шолохов...» и начинается так:

«В минувшем году произошло неординарное для шолоховедов событие: были обнаружены рукописи первых двух книг “Тихого Дона”. По мнению многих, теперь затяжной спор вокруг авторства окончательно разрешен. Но так ли это на самом деле?..»39.

Далее О. Лукьянченко предлагает шолоховедам спокойнее относиться к проблеме авторства «Тихого Дона», «поскольку проблема авторства тех или иных произведений — вполне обычный предмет науки о литературе» (пример чему — Гомер или Шекспир), терпимее относиться к сомнениям в авторстве Шолохова, поскольку нельзя лишать людей права «испытывать сомнения, ставить вопросы и искать на них достоверные ответы». Что же касается «Тихого Дона», то в силу презумпции невиновности юридически вопрос об авторстве Шолохова, — утверждает Лукьянченко, решен — поскольку факт плагиата судом не подтвержден, и, следовательно, «в области правового поля автор “Тихого Дона” установлен совершенно бесспорно»; другое дело — сфера науки, «сфера исследовательской мысли»; где «сомнения пока не развеиваются»...40

Что же, как говорится, и на том спасибо! Лукьянченко не обвиняет Шолохова в плагиате, а вот сомнения в авторстве Шолохова у него «не развеиваются». И причина, по его мнению, — в том, что отечественное шолоховедение страдает «почти полным отсутствием интереса к проникновению в текст первоисточника, подменой аргументов эмоциями», в ту пору, как работы их противников, то есть «антишолоховедов», «большею частью (исключения встречаются и в том и в другом лагере) основаны на кропотливых текстологических исследованиях»41. Так что сам факт находки рукописи «Тихого Дона», по мнению О. Лукьянченко, — без серьезной, аргументированной и доказательной исследовательской работы — «ничего не доказывает».

Вслушаемся в аргументы О. Лукьянченко и согласимся с тем, что обсуждение проблемы авторства «Тихого Дона» — так же, как и, к примеру, авторства «Илиады» и «Одиссеи» или пьес Шекспира, должно вестись в сфере науки, — ради этого и пишется наше исследование.

Кстати, призывы перевести разговор из сферы эмоций в сферу науки, то есть доказательных аргументов и объективных фактов, и ранее звучали со страниц работ «антишолоховедов».

- 48 -

Незаконченная книга И. Н. Медведевой-Томашевской «Стремя “Тихого Дона”» открывается «главой аналитической», которая называется: «Исторические события и герои романа».

Именно эта проблема: исторические события и герои романа — является ключом к нашему исследованию, с тем, чтобы такой подход стал главным в решении проблемы авторства «Тихого Дона».

К сожалению, нам трудно согласиться с утверждением Лукьянченко о том, что работы «антишолоховедов» «большею частью... основаны на кропотливых текстологических исследованиях»42. Впоследствии мы «кропотливо» проанализируем эти «текстологические исследования», — с точки зрения их доказательности и состоятельности.

Но мы готовы согласиться с О. Лукьянченко в том, что шолоховедение в споре об авторстве «Тихого Дона» пока что не проявляло достаточного интереса «к проникновению в текст первоисточника». И попытаемся восполнить недостаток подобного интереса.

Мы согласны с ним и в том, что вопрос об авторстве «Тихого Дона» следует прояснять не с помощью эмоций, а — научной аргументацией. В основе этой аргументации должно лежать научное знание, а не далекий от науки принцип «верю — не верю».

Исходным тезисом «антишолоховедения» является то, что на основании ряда умозрительных предположений (молодость автора, недостаток жизненного опыта, образования, политическая позиция) они утверждают, будто Шолохов не мог написать «Тихий Дон». А вот Крюков, Севский (Краснушкин), Серафимович, в силу тех же умозрительных, дедуктивных соображений (возраст, наличие жизненного опыта и образования, политические позиции) могли. Но это не значит, что они его написали!

В конечном счете, «антишолоховедам» нет дела до того, писал ли Шолохов «Тихий Дон» в действительности, разрабатывал ли он замысел и концепцию этого романа, собирал ли для него жизненный материал, а если да, то были ли реальные прототипы героев «Тихого Дона», связаны ли они с биографией Шолохова или других претендентов на авторство романа; с кем связана реальная атмосфера «Тихого Дона» — его топонимика и топография, его флора и фауна, запахи и краски, наконец, язык романа, его говор, диалект, люди, населяющие роман, — с Шолоховым или же с Крюковым, Севским-Краснушкиным, Родионовым или Серафимовичем?.. Изучать эти вопросы «антишолоховедению» неинтересно.

Для «антишолоховедов» не важна конкретно-историческая, то есть научная постановка вопроса. Они готовы удовлетвориться априорной, дидактической, я бы сказал иррациональной постановкой вопроса: Шолохов не мог написать «Тихий Дон», поскольку его облик не соответствует сконструированному ими, вычисленному виртуальному образу гипотетического автора произведения, именуемого «Тихий Дон».

Мы же исходим не из гипотетического, но реального, неопровержимого факта: существования, наличия реальной рукописи, включая черновики и варианты первой, второй и частично — третьей и четвертой книг «Тихого Дона». Мы убеждены в том, что начинать исследование текста романа надо с анализа всего многообразия источников романа и их воплощения на страницах произведения. То есть идти, прежде всего, от рукописи.

- 49 -

М. Шолохов и В. Кудашев на рыбалке. Река Дон. 1920-е гг.

М. Шолохов и В. Кудашев на рыбалке. Река Дон. 1920-е гг.

Именно такой подход — от биографии, рукописи, источников к окончательному тексту романа — представляется наиболее продуктивным для прояснения проблемы авторства «Тихого Дона». Само собой разумеется, необходима элементарная объективность, достоверность выдвигаемых фактов и доказательность аргументации.

Только на этом всеобъемлющем источниковедческом фундаменте можно решать вопрос об исходном тексте «Тихого Дона» — мы считаем таковым рукопись романа. Текстологический анализ рукописи призван выявить, был ли Шолохов автором «Тихого Дона» или же, как уверяют «антишолоховеды», «переписчиком» чужого текста.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Ермолаев Г. Война и мир донских казаков // Дон. 1998. №№ 5-6. С. 24. В тексте статьи ошибочно указан 1987 год. Однако, в письме ко мне от 17.07.03 Г. Ермолаев исправил эту ошибку, указав 1984 год.

2 Шолохов М. М. Отец был прост и мужественен. Малоизвестные страницы жизни М. А. Шолохова. Ростов-на-Дону. 1999. С. 28.

3 Там же. С. 31.

4 Сердюченко В. Зона Ш. (Опыт литературной фантасмагории) // Континент. Париж; Москва, 1997. № 94. С. 248.

5 Окна. Тель-Авив. 1995. 6—12 июля.

6 Луговой П. С кровью и потом... // Дон. 1988. № 8. С. 141—142.

7 Рукописи «Тихого Дона» в Пушкинском Доме / Публ., вступ. статья и коммент. В. Н. Запевалова // Из творческого наследия русских писателей XX века. М. Шолохов, А. Платонов, Л. Леонов. СПб., 1995. С. 5—22.

8 Софронов А. Над бесценными рукописями «Тихого Дона» // Огонек. 1961. № 16. С. 28.

- 50 -

9 Ряховский В. О моем земляке и друге // Строка, оборванная пулей. М., 1976. С. 295—296.

10 Величко М. Чекан его души // Строка, оборванная пулей. С. 299, 301.

11 Там же. С. 303.

12 Там же. С. 304.

13 ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив В. М. Кудашева.

14 Там же. Все письма В. М. Кудашева жене хранятся в ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив В. М. Кудашева.

15 Там же.

16 Там же.

17 Там же. Оригиналы писем хранятся в ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив В. М. Кудашева.

18 ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1.

19 Колодный Л. Как нашли «Тихий Дон» // Московская правда. 1999. 10 декабря.

20 ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1.

21 Окна. Тель-Авив. 1999. 9 декабря.

22 Осипов В. Победы и поражения баталиста Михаила Шолохова // Шолохов М. Они сражались за Родину. Рассказы. М., 1995. С. 269.

23 Макарова Т. Г. Великая Отечественная война в жизни М. А. Шолохова // Войны России XX века в изображении М. А. Шолохова. Шолоховские чтения. Ростов-на-Дону, 1996. С. 107.

24 Там же.

25 Осипов В. Победы и поражения баталиста Михаила Шолохова. С. 271.

26 Там же. С. 272.

27 Колодный Л. Как нашли «Тихий Дон».

28 Беляев А. Кто держал «стремя» «Тихого Дона»? Михаил Шолохов унес с собой в могилу страшную обиду // Культура. 1999. 17—23 июня.

29 Шолохов М. М. Об отце. Очерки-воспоминания разных лет. М., 2004. С. 15—16.

30 Рукописи «Тихого Дона» в Пушкинском Доме. С. 14.

31 Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». Хроника одного поиска. М., 1995. С. 303—304.

32 Буйда Ю. «Тихий Дон» течет на Запад? // Известия. 1998. 25 февраля.

33 ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1.

34 Там же.

35 Там же.

36 Там же.

37 Бекедин П. Михаил Шолохов под «Пятым колесом» // Ленинградский рабочий. 1991. 9 августа.

38 Новиков М. Автором «Тихого Дона» был Шолохов. Если это кому-нибудь интересно // Коммерсантъ. 1999. 26 октября.

39 Лукьянченко О. Гомер, Шекспир, Шолохов... // Литературная газета. Юг России. 2000. 29 февраля.

40 Там же.

41 Там же.

42 Там же.

- 51 -

Портрет Шолохова

Глава вторая

О ЧЕМ ГОВОРЯТ ЧЕРНОВЫЕ
РУКОПИСИ?

ОПИСАНИЕ АВТОГРАФА РОМАНА.
ЕЩЕ ОДНО НАЧАЛО?
РЕШЕНИЕ НАЙДЕНО! «ДОНЩИНА»?
ДНЕВНИК ВОЛЬНООПРЕДЕЛЯЮЩЕГОСЯ.
ИСТОРИЯ РОДА МЕЛЕХОВЫХ.
ГРИГОРИЙ И АКСИНЬЯ.
«КАЛМЫЦКИЙ УЗЕЛОК». «ВСТАВНАЯ ГЛАВА».
ОБ «ИКРЕ», «ТАВРИЧАНАХ»
И «АРЕСТОВАННЫХ ЩАХ». ДВА ПЛАСТА ПРОЗЫ

ОПИСАНИЕ АВТОГРАФА РОМАНА

На долю Шолохова выпала Великая Отечественная война, уничтожившая черновики его произведений. Вёшенский архив писателя пропал. Военные случайно обнаружили часть рукописи третьей-четвертой книг «Тихого Дона» и передали Шолохову, — с 1975 г. они хранятся в Пушкинском Доме.

После войны в 1955 году, во время встречи с писателем Константин Прийма был поражен его признанием:

«— Вы не храните черновиков, вариантов?

— Если бы я их хранил, то тут уже негде было бы повернуться. Ведь приходится по десять раз переписывать отдельные главы. Где же хранить черновики? И зачем это? Брошу в огонь, что не нравится и на душе легче и в голове яснее становится»1.

Беседуя с Шолоховым, К. Прийма спросил, много ли раз он переписывал страницы и главы «Тихого Дона» и какие сцены — бытовые или батальные, лирические или драматические — писать легче?

Шолохов ответил ему так:

«Бывало по-разному. Случалось, что легко вылившиеся страницы позже, при более строгом их критическом анализе, исправлялись и перерабатывались, а главы, которые писались медленно, трудно, оставались уже навсегда завершенными... Бывали страницы, написанные на едином дыхании столь хорошо, что в них я мог сдвинуть или убрать-добавить лишь некоторые слова...»2.

Легкость написания тех страниц романа, которые ложились на бумагу легко и свободно, как бы «на едином дыхании», выявляет моцартианское начало в шолоховском творчестве, присущее подлинному

- 52 -

художественному таланту. Однако далеко не весь жизненный материал сразу поддавался перу художника, и в рукописи3 возникают целые слои кропотливой авторской правки. Порой ее страницы почти чистые, без поправок, а многие буквально исчерканы. Подчас — трехслойная нумерация страниц, перемена местами глав и кусков. Творческая лаборатория Шолохова предстает здесь воочию и не оставляет сомнений, что перед нами — живой авторский текст, к которому снова и снова возвращается писатель, неустанно совершенствуя его: перо не поспевает за мыслью.

В беседе с В. Г. Васильевым в июне 1947 года Шолохов сказал: «Вариантов отдельных глав было множество. Весь роман в целом я правил много раз...»4.

Очевидно, что мы получили не весь комплект рукописей «Тихого Дона», а только те, которые отражают начальные этапы работы писателя над первой и второй книгами романа.

В составе рукописи — авторские черновики и беловые редакции первой — пятой частей романа; наброски и вставки к тем или иным частям текста. Сплошная нумерация рукописи отсутствует. Пронумерованы лишь законченные части романа.

Та часть рукописи 3-й и 4-й книг романа, которая хранится в Пушкинском Доме, принадлежит к тому же рукописному своду, который приобретен ИМЛИ. Рукопись 3-й и 4-й книг «Тихого Дона», сохранившаяся, к сожалению, лишь в отрывках и хранящаяся в Пушкинском Доме, — точно на такой же бумаге, на листах большого формата, заполненных с двух сторон. Некоторые ее главы, как и в рукописи ИМЛИ, отмечены датами их написания. К примеру, на полях: «Дать скупой пейзаж. 14/2—29 г.». Или: «17 декабря 1938 г. Тихий Дон. 8-я часть. Глава 1». Как и автограф ИМЛИ, рукопись «Тихого Дона» по своему характеру отмечена явными признаками черновиков: здесь — неразборчивые и недописанные слова, исправления, вычеркивания, вставки на полях и т. д. Отличие рукописи в Пушкинском Доме от рукописи в ИМЛИ в том, что здесь имеется ряд машинописных страниц, густо выправленных рукой Шолохова.

В целом мы можем говорить о едином корпусе черновиков «Тихого Дона», написанных в течение 1925—1938 годов, к сожалению, не полностью сохранившихся, если иметь в виду 3-ю и 4-ю книги романа. Это единство рукописи 1925—1938 годов много значит для прояснения вопроса об авторстве романа.

В имлийской рукописи — 920 страниц. Как уже говорилось, ее графологическая экспертиза подтвердила, что большая ее часть (673 страницы) — написана рукой Шолохова; оставшиеся 247 страниц переписаны набело женой писателя Марией Петровной (большая часть), и ее сестрой Ниной Петровной Громославской (каждая переписанная ею страница помечена прописной буквой «Н»). На многих переписанных ими страницах — правка рукою Шолохова.

Рукопись состоит из следующих частей, расположенных в последовательности, отражающей развитие сюжета романа:

- 53 -

ПЕРВАЯ КНИГА
Часть первая

— Черновая рукопись (главы 1—25) первой части романа — 85 страниц, написанных рукою Шолохова;

— второй черновой вариант рукописи (главы 1—3, частично 4-я) первой части романа — 16 страниц, написанных рукой Шолохова;

— беловая рукопись первой части романа, 110 страниц, написанных рукой Шолохова.

Всего 211 рукописных шолоховских страниц.

Часть вторая

— Черновая рукопись (главы 1—21) второй части романа, включая вставки, — 96 страниц, написанных рукой Шолохова;

— беловая рукопись второй части романа — 110 страниц, из них: 31 страница (77—100 и 104—110 включительно) переписаны Шолоховым, 79 выполнены переписчиком (женой писателя и ее сестрой), с правкой Шолохова;

Всего: 206 страниц, из которых 127 перебелены рукой Шолохова, 79 перебелены переписчиком, с правкой Шолохова.

Часть третья

— Черновая рукопись третьей части романа (главы 1—23) — 124 страницы, написанных рукою Шолохова: «вставная» «Дневник студента Тимофея» имеет свою нумерацию — 14 страниц;

— беловая рукопись отдельных глав третьей части романа (7—9 и начало 6) — 34 страницы, из них 22 написаны Шолоховым, 12 — переписчиком. Всего 172 страницы, из них 160 написаны рукой Шолохова, 12 — переписчиком с правкой Шолохова.

ВТОРАЯ КНИГА
Часть четвертая

— Черновая рукопись (главы 1—21) четвертой части романа — 127 страниц, из них 125 — рукой М. А. Шолохова, 2 страницы (43—44) переписаны помощником;

— вставки и заготовки к черновику, сделанные собственноручно Шолоховым — 20 страниц;

— фрагмент романа (1925 г.), написанный рукой Шолохова (главы 1—2) — 20 страниц;

— беловая рукопись четвертой части романа (главы с конца 7 по 13) — 30 страниц, из них две (63—64) написаны Шолоховым, 28 страниц — переписчиком.

Всего 197 страниц, из них 167 принадлежат Шолохову, 30 — переписанных, с правкой Шолохова.

- 54 -

Часть пятая

— Беловая рукопись пятой части романа (главы 1—24), не законченная; всего — 134 страницы (126 выполнены переписчиком с правкой Шолохова, 8 страниц написаны рукой Шолохова).

Из 673 страниц текста, написанных рукой Шолохова, 498 — черновики и вставки; остальные страницы — набело переписанный писателем текст.

Текст написан перьевой ручкой, — фиолетовыми, черными, синими и красными чернилами, а также простым карандашом, на бумаге размером 22×36 см с двух сторон листа, что, видимо, диктовалось нехваткой и экономией бумаги; каждая часть — в бумажной обертке, на которой в ряде случаев сохранилась реклама и другие печатные приметы конца 20-х годов. На полях пометки синим, красным, черным и простым карандашом.

Рукопись открывается «титульной страницей», где посередине листа крупно написано:

«Тихий Дон
Роман
Часть первая
Стр. 85».

В левом верхнем углу страницы синим карандашом написано: «Кончена переработка 28/III—27 г.».

Эта запись перекликается со следующей страницей рукописи, начинающейся так:

Вёшенская.
15-го ноября
1926 г.

ТИХИЙ ДОН
Роман
I. А

В верхнем правом углу — запись цветным карандашом: «Переработать по окончанию I и II частей».

Это значит, что рукопись первой части была начата в ноябре 1926 г. и, в соответствии с собственной «резолюцией» Шолохова, переработана им после окончания первой и второй частей, не позже 28 марта 1927 г.

В главе «Как начинался “Тихий Дон”?» мы приведем свидетельство Шолохова о том, что он начинал писать окончательный вариант романа осенью 1926 года5. Уже первая страница рукописи документально подтверждает справедливость этих слов писателя.

Всякий, кто читал «Тихий Дон», помнит строки, начинающие повествование:

«Мелеховский двор — на самом краю хутора. Воротца со скотиньего база ведут на север к Дону. Крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб, и вот берег: перламутровая россыпь ракушек, серая изломистая кайма нацелованной волнами

- 55 -

гальки и дальше — перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона»6.

В рукописи первая глава «Тихого Дона», испещренная авторской правкой, начинается так (здесь и далее — в квадратных скобках слова, вычеркнутые автором, жирным шрифтом выделены вписанные им слова):

«Мелеховский двор на самом краю [станицы] хутора. Воротца с скотиньего база ведут к Дону. Крутой восьмисаженный спуск и вот вода: над берегом бледно голубые крашеные прозеленью глыбы мела, затейливо точенная галька, ракушки и [текучая рябоватая] перекипающее под ветром вороненой рябью, [светлая донская волна] стремя [на глубине] Дона. Это к северу, а на восток за гумном, обнесенном красноталовыми плетнями [дорога] Гетманский шлях лежит через станицу, над [дорогой] шляхом пахучая полынная проседь, истоптанный конскими копытами бурый живущой продорожник, часовенка на развилке и задернутая тягучим маревом степь.

В последнюю турецкую кампанию [пришел] вернулся в станицу тогда еще молодой казак Мелехов Прокофий...».

Сбоку помечено красным карандашом: «Сильнее».

Ниже — красным же карандашом — еще одна пометка: «Подробнее хутор».

А теперь откроем первую страницу беловой рукописи первой части романа. В отличие от чернового варианта, она открывается строфами из двух старинных казачьих песен, которые стали эпиграфом ко всему роману.

Далее — начало романа:

«Мелеховский двор на самом краю хутора. Воротца со скотиньего база ведут к Дону, крутой восьмисаженный спуск и — вода. Над берегом замшевшие в прозелен[ью]и глыбы мела, точенная галька, перла²мутровая рос¹сыпь ракушек и перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона. На восток за гумном, — обнесенном красноталовыми плетнями, — Гетманский шлях, полын[ь]ная проседь, истоптанный конскими копытами бурый живущой подорожник, [облупленная] часовенка на развилке, за ней задёрнутая текучим маревом степь.

С юга меловая хребтина горы, на запад — улица пронизыва[ющая]я площадь втыкается в займище.

В последнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий...».

Сопоставим начало «Тихого Дона» в черновом и беловом вариантах рукописи, чтобы воочию воссоздать кропотливую работу Шолохова над текстом романа.

В беловом варианте (№ 1) учтена вся авторская правка, сделанная писателем в черновике, и кое-что добавлено еще. «Станица» уже прочно заменена «хутором», вместо «крутой восьмисаженный спуск и вот вода» — «крутой восьмисаженный спуск и — вода».

Взамен «над берегом бледно голубые крашеные прозеленью глыбы мела, затейливо точенная галька, ракушки и перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона» — более краткое: «над берегом замшевшие в прозелени глыбы мела, перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона». Упруго сжимается слово, растет его изобразительная

- 56 -

сила. Уходят «бледно голубые крашеные прозеленью глыбы мела» и возникает более емкий и точный образ: «замшевшие в прозелени глыбы мела», уходят «затейливо точенная галька, ракушки» и возникает «точеная галька, перламутровая россыпь ракушек».

Но и это не устраивает автора. Открываем печатный вариант первого абзаца: «Крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб, и вот берег: перламутровая россыпь ракушек, серая изломистая кайма нацелованной волнами гальки и дальше — перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона» (2, 9).

Возрастает напряженность текста: взамен «... крутой восьмисаженный спуск и — вода. Над берегом замшевшие в прозелени глыбы мела» — более упругое: «крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб, и вот берег...», вместо безликой «точеной гальки» — «серая изломистая кайма нацелованной волнами гальки» и, как итог, к которому устремлена фраза: «...и дальше — перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона».

Идем дальше, все так же заключая в скобки слова, которые автор убрал из текста в беловой редакции, и выделяя новые слова, которые он ввел в текст: «[Это к северу, а] На восток [за гумном, — обнесенном красноталовыми плетнями,] — Гетманский шлях, [легший через станицу] над [дорогой] шляхом [пахучая] полынная проседь, истоптанный конскими копытами бурый, живущой продорожник, часовенка на развилке, [и] за ней — задернутая тягучим маревом степь».

В беловом тексте описание местности еще больше детализировано: «С юга — меловая хребтина горы, на запад — улица, пронизыва[юща]я площадь втыкается в займище». И переход:

«В [последнюю] предпоследнюю турецкую кампанию вернулся в [станицу] хутор [тогда еще молодой] казак Мелехов Прокофий...»

На одном только примере, фактически на одном абзаце мы проследили, как работал Шолохов, чтобы точнее, лаконичнее и выразительнее зазвучало самое начало его романа.

Мы видим, как зарождается под пером мастера этот становой для «Тихого Дона» образ «стремени Дона». Тот самый образ, который И. Н. Медведева-Томашевская выбрала для названия своей работы, призванной опровергнуть принадлежность «Тихого Дона» его создателю. Этот же образ она взяла и в эпиграф своей книжки: «Стремнину реки, ее течение, донцы именуют стременем: стремя понесло его, покачивая, норовя повернуть боком» — имея в виду, что «боком повернуто» будто бы право авторства Шолохова на «Тихий Дон».

Но рукопись романа зримо увлекает нас в самую глубь, стремнину шолоховской прозы, не оставляя возможности для сомнений в авторстве.

ЕЩЕ ОДНО НАЧАЛО?

В ходе работы над рукописями писателя текстологам придется столкнуться со многими неожиданностями.

Вот первая: еще одно начало «Тихого Дона». После двенадцати страниц текста вдруг открывается новый титул (перечеркнутый красным

- 57 -

и синим карандашом), помеченный другим, более ранним числом: «Вёшенская. 6-го ноября 1926». И далее посередине страницы крупно:

«ТИХИЙ ДОН
Роман
Часть первая
1».

«1» (переправленное на 3) — это значит первая глава первой части романа «Тихий Дон».

Судя по всему, этот титул, помеченный 6-м ноября 1926 года, и эта первая глава, помеченная 8 ноября 1926 года, и были действительным началом работы Шолохова над своим романом осенью 1926 года. Подтверждение тому — не только титул, но и нумерация страниц. Начальная страница от 8 ноября пронумерована цифрой 1, а уже потом она обозначена как 13-я и 9-я. Судя по всему, перед началом работы Шолохов сразу пронумеровал целую стопку листов бумаги — 50 страниц. И это очень поможет текстологам, потому что в итоге, в процессе работы над романом и перестановок отдельных глав, разделов и кусков текста на полях рукописи образовались три нумерации страниц. На многих из них нумерация тройная, на иных — двойная, а на некоторых — одинарная.

Обратимся к странице 13/9, которая первоначально была обозначена как стр. 1. На ее левой стороне написан черными чернилами и позже перечеркнут синим карандашом текст:

«Вёшенская

6-го ноября 1926»

И далее, по середине страницы крупно:

«ТИХИЙ ДОН
Роман
Часть первая
1».

Работая над первой частью романа, Шолохов обязательно ставил число, когда начинал писать очередной фрагмент текста. Итак — не 15-е, как было отмечено ранее, а 6-е ноября — такова, оказывается, первоначальная дата начала работы над романом. Но 6-го ноября 1926 года, кроме заглавия романа, Шолохов не написал ни строчки. В простое оказался и день 7 ноября — праздник Октябрьской революции.

В следующей записи — новая дата: «8.XI». И текст главы первой, как раз и являющийся началом романа. Не скажу — началом того «Тихого Дона», каким мы знаем его сегодня, но началом работы над романом осенью 1926 года. Рукопись выявляет настойчивые авторские поиски «запева» «Тихого Дона».

Приведем этот текст по рукописи романа, помечая вычеркнутые автором квадратными скобками и выделяя вновь написанные слова. Прикоснемся к «мукам слова» Шолохова, тем более, что в данном случае (это относится далеко не ко всей рукописи) мы имеем три редакции рукописного текста, не считая окончательного, печатного.

- 58 -

Пойдем фраза за фразой, сопоставляя черновой и беловой варианты текста этой первой главы «Тихого Дона», которая в печатном варианте оказалась третьей:

Черновой текст

Беловой текст

«Григорий пришел с игрищ [в полночь] после первых петухов. [Из сенцев пахнуло] Тихонько отворил дверь в сенцы. Пахнуло запахом перекисших хмелин и острым мертвячим душком вянущего чеборца. Чуть слышно поскрипывая сапогами, закусив губ[ы]у, и [ступая] на носках прошел в горницу. [Из кухни] разделся [быстро], бережно вывернул на изнанку [суконные] праздничные синие шаровары с лампасами, повесил их на спинку кровати, перекрестился и лег. На полу желтый квадрат лунного света, в [окно видно] углу под расшитыми полотенцами тусклый глянец посеребреных икон, над кроватью на подвеске глухой мушиный стон. Задремал было, но в кухне заплакал ребенок. Певуче заскрипела люлька. Сон²ны[й]м [сердитый] голосом Дар¹ь[и]я — [жены] братнин[ой]а жен[ы]а бормотнула

— Цыц! Нет на тебя угомону, все будет ворочаться, да реветь... Спи!»

«Григорий пришел с игрищ после первых кочетов. Из сенцев пахнуло на него запахом хмелин и сушеной богородицыной травки.

На носках прошел в горницу, разделся, бережно повесил праздничные с лампасами шаровары, перекрестился и лег.

На полу, перерезанная оконным переплетом, золотая дрема лунного света. В углу под расшитыми полотенцами тусклый глянец посеребренных икон, над кроватью на подвеске тяжкий гуд потревоженных мух.

Задремал было, но в кухне заплакал братнин ребенок. Немазанной арбой заскрипела люлька, Дарья сонным голосом бормотнула:

— Цыц, ты, поганое дите! Ни сну тебе, ни покою...».

Очевидна та серьезная правка текста, когда Шолохов писал новый — второй «беловой» вариант — дополнительно к той правке, которая вносилась им в «черновик». Снята фраза «тихонько отворил дверь в сенцы», взамен «пахнуло запахом перекисших хмелин и острым мертвячим душком вянущего чеборца» Шолохов пишет: «Из сенцев пахнуло на него запахом хмелин и сушеной богородицыной травки».

Вместо «чуть слышно поскрипывая сапогами, закусив губу, на носках прошел в горницу» — кратко: «на носках прошел в горницу», взамен «бережно вывернул на изнанку праздничные синие шаровары с лампасами» — просто: «бережно повесил праздничные с лампасами шаровары», вместо «На полу желтый квадрат лунного света» — «На полу, перерезанная оконным переплетом, золотая дрема лунного света», вместо «над кроватью на подвеске глухой мушиный стон» — «над кроватью на подвеске тяжкий гуд потревоженных мух». И, наконец,

- 59 -

вместо «Певуче заскрипела люлька. Сонным голосом Дарья — братнина жена бормотнула

— Цыц! Нет на тебя угомону, все будет ворочаться, да реветь... Спи!» — «Немазанной арбой заскрипела люлька, Дарья сонным голосом бормотнула:

— Цыц, ты, поганое дите! Ни сну тебе, ни покою...».

Сравнение двух вариантов текста свидетельствует о том, что каждое изменение его взвешено и художественно мотивировано, оно либо сокращает и упрощает текст, сообщая ему большую лаконичность и упругость, либо усиливает его изобразительное начало.

Одна из поправок важна для нас еще и потому, что подтверждает: именно этими страницами начинал Шолохов 8 ноября 1926 года «Тихий Дон». Поскольку это было начало романа, Шолохов, вводя в действие Дарью, делает важное пояснение: «Дарья — братнина жена». Во втором беловом варианте это пояснение убирается, потому что после переработки первой части романа, когда было написано новое начало и первая глава стала третьей, Дарья уже была представлена читателю: «... Дуняшка — отцова слабость — длиннорукий, большеглазый подросток, да Петрова жена Дарья с малым дитем — вот и вся мелеховская семья» (2, 13).

Продолжение сцены, которой первоначально начинался роман, — на обороте листа (стр. 2/14/10). Продемонстрируем черновой и беловой варианты этого текста:

Черновой текст

Беловой текст

«По Дону наискось [изломанная волнистая лунная стежка] волнистый, никем неезженный лунный шлях. Над Доном туман, а вверху [рассыпанныо золотое] про2со звез1дное.

Григорий ведет коня по проулку, лицо щекочет налетевшая паутина. Сон пропал. Конь идет [осторожно] сторожко переставляя ноги, к воде спуск крутой.

На той стороне крякают дикие утки, возле берега в тине взвертывает [хвостом] омахом охотящийся на мелочь сом.

Возвращаясь домой Григорий смотрит [через проулок] на вос[ток]ход. [За станицей] хутором, за увалом бугр[и]астой хребтиной обдонских меловых гор чуть приметно сизеет небо, меркнут дотлевают под пепельным пологом рассвета звезды и тянет легонький предрассветный ветерок]. Скоро свет».

По Дону наискось волнистый, никем не наезженный лунный шлях. Над Доном туман, а вверху звездное просо.

Григорий повел коня по проулку, щекотнула лицо налетевшая паутина и неожиданно пропал сон. Конь сзади сторожко переставлял ноги, к воде спуск [крутой] дурной.

На той стороне утиный кряк, возле берега в тине взвернул и бухнул по воде омахом охотившийся на мелочь сом.

[Возвращая] Григорий долго стоял у воды. Прелью сырой и пресной дышал берег, с конских губ ронялась дробная капель.

[Возвращаясь поглядел на восход]. На сердце у Григория легкая [и] сладостная пустота. Хорошо и бездумно. Возвращаясь глянул на восход. — [скоро день]. Там уже рассосалась синяя полутьма. На пепельном пологе сизеющего неба доклевывал краснохвостый рассвет остатки звездного проса».

- 60 -

Взамен развернутого образа «обдонских меловых гор», за «увалом» которых «под пепельным пологом рассвета» «дотлевают <...> звезды», Шолохов записывает на полях другой, не менее красивый, поначалу полюбившийся ему образ: «на пепельном пологе сизеющего неба доклевывал краснохвостый [рассвет] день остатки звездного проса».

И опять — во многом переписанный, «ужатый» текст, вместе с тем — новые образы, видоизмененные, уточненные тропы, в значительной степени — новые языковые формы.

Интересно соотнести этот предварительный беловой текст с окончательным рукописным и с печатным, как он был опубликован вначале в журнале «Октябрь», а потом в книге.

Их сравнение показывает, что они совпадают в главном — при продолжающихся авторских уточнениях, шлифовке текста: скажем, «пахнуло запахом» не просто «сушеной богородичной травки», но — «пряной сухменью богородичной травки»; Григорий «прошел в горницу» не «на носках», но «на ципочках» (именно так, через «и»); вместо «на полу, перерезанная оконным переплетом, золотая дрема лунного света» — «перерезанная крестом оконного переплета...», вместо «[тяжкий] гуд потревоженных мух» — «тяжелый гуд потревоженных мух...».

Во втором абзаце окончательного «белового» текста мы видим ту же продолжительную кропотливую работу Шолохова над словом: фразу «щекотнула лицо налетевшая паутина» он переносит в начало абзаца и расширяет ее: «Разбитый сном добрался Григорий до конюшни и вывел коня на проулок. Щекотнула лицо налетевшая паутина и неожиданно пропал сон»; вместо «на пепельном пологе сизеющего неба» в столь дорогой ему фразе о «краснохвостом рассветном дне», который «доклевывал остатки звездного проса» — более емкие и точные слова: «На сизом пологе неба доклевывал краснохвостый рассвет звездное просо».

Соотнесем этот текст из начала «Тихого Дона», каким оно виделось Шолохову 8—13 ноября 1926 года, с журнальным и книжным текстом, где эта глава значится под номером III. Текст остался в основе без изменений. Только «на цыпочках» пишется уже через «ы», да взамен «посеребренных» стоит «серебрённых икон». Есть и одна принципиальная утрата: полюбившуюся ему вначале, навеянную изысками орнаментальной прозы фразу о «краснохвостом рассветном дне», которую Шолохов старательно перебеливал и уточнял от варианта к варианту, писатель в итоге выбросил из окончательного текста романа — она не выдержала конечной проверки строгим вкусом автора.

8 ноября 1926 г., когда Шолохов начал работу над «Тихим Доном», он успел написать всего страницу первой главы.

9 ноября писатель продолжил работу над этой главой романа.

На следующий день, 10 ноября, им была написана страница, переходная к следующей главе, — начало ее обведено синим карандашом и отмечено записью на полях: «Перенести этот отрывок к гл. 6/10». Отрывок начинается словами: «За два дня до Троицы станичные растрясали луг». В книге этот отрывок открывает VIII главу: «За два дня до Троицы хуторские делили луг...» (2, 47).

- 61 -

11/XI — было написано 4 страницы текста с незначительными помарками, посвященных хорошо знакомому Шолохову занятию — рыбалке.

12/XI — еще одна страница, завершающая главу о рыбалке. В рукописи она значилась вначале под номером 3, потом — 5, в книге — под номером IV. Ее начало: «[На другой день] К вечеру собралась гроза...».

Работа продолжалась 13 и 14 ноября, когда Шолохов пишет главу о конном состязании молодых казаков Григория Мелехова и Митьки Коршунова с хорунжим Мануйловым (в окончательном тексте романа — Листницким).

Исследование рукописи свидетельствует: начальные страницы романа, помеченные ноябрем 1926 года, и первые главы все больше не устраивали автора. Написав четыре главы первой части и завершив пятую, посвященную скачкам (Шолохов писал ее с 13 по 14 ноября), автор вдруг ставит на полях решительную «резолюцию»: «Похерить сию главу: никчемушная». Но в конечном счете он не выполняет собственное указание: после переработки первой части романа сцена скачек все-таки оказалась в VIII главе.

Раздраженная «резолюция» от 14 ноября 1926 г. симптоматична. За ней — видимая неудовлетворенность начальным ходом работы над романом: написанные за неделю почти пять глав романа рассыпа́лись, не составляли чего-то общего и единого, уводили в частности.

РЕШЕНИЕ НАЙДЕНО!

Промучавшись над текстом романа с 6-го по 14 ноября, Шолохов принимает смелое решение: отказаться от самого первого «начала», датированного 8 ноября. Он берет лист и в левом верхнем углу выводит:

«Вёшенская
15-го ноября
1926».

Далее — крупно, в середине страницы:

«ТИХИЙ ДОН
роман
Часть первая
1 А».

В правом верхнем углу писатель начинает новую нумерацию страниц: 1.

Тогда-то на бумагу и ложится известная всему миру первая строка романа «Тихий Дон»: «Мелеховский двор на самом краю станицы...». Заметим, правда, что речь здесь идет не о хуторе Татарском, а о безымянной пока станице.

- 62 -

Так и появилось то самое эпическое начало «Тихого Дона», которое (после авторской правки в черновой и беловой рукописях) мы читаем во всех изданиях. Оно вошло в учебники литературы, сам Шолохов мог цитировать его наизусть и мы столь детально проанализировали.

Это было не просто изменение начала романа, но переделка всего уже написанного текста. Более того — изменение самого замысла книги.

Появился не просто новый первый абзац, по-новому открывающий роман, но — новая первая глава 1А, как ее обозначил для себя писатель. В беловике, в журнальном и книжном издании буква А, конечно, уйдет. И эта новая глава даст направляющий свет всему следующему действию уже не любовного, но эпического романа. Шолохов ухватил, наконец, ту «мелодию», которая и сделала его роман «Тихим Доном». Он нашел для своей вновь написанной первой главы тот внутренний эпический масштаб, который, говоря шолоховским языком, «кристаллизовал» как характер центрального героя, так и всю последующую «фабульную коллизию» романа.

Выше мы привели первый абзац канонического начала «Тихого Дона», помеченного как глава «1А».

Завершается эта глава в рукописи так:

«Женил его Прокофий на казачке — дочери соседа. С тех пор и пошла турецкая кровь скрещиваться с казачьей, отсюда и повелись в станице горбоносые глазастые Мелеховы, а по-улишному — турки».

Следующий день, 16 ноября, Шолохов посвящает второй главе, обозначив ее как «2А». Позже две эти главы писатель сократит и объединит.

Главы «1А» и «2А» — принципиально важное для романа художественное открытие автора: они посвящены казачьему роду Мелеховых, его судьбе, его истории, что выводило «Тихий Дон» на уровень народного эпоса.

Муки творчества Шолохова заключались не только и, может быть, не столько в правке стиля, а прежде всего, — в напряженной работе авторской мысли, поиске художественных решений, в частности, подлинного начала «Тихого Дона» — его экспозиции, завязки и развития всего сюжета.

В процессе этого поиска Шолохов перепланировал, перекомпоновал, переделал написанное и дал новую нумерацию страниц. После этого вновь — уже по третьему разу — он продолжал работать над текстом, сокращал и дописывал его, — так возникла необходимость уже третьей нумерации страниц. И все это авторское «колдовство» отразилось в тексте рукописи. И разбирать его текстологам придется многие годы.

Лишь в процессе детального кропотливого, шаг за шагом исследования текста великого художника можно в полном объеме восстановить ход его работы над романом.

Но уже сегодня обнаруживается немало тайн, которые предстоит раскрыть. К примеру — имена героев романа. Далеко не все они были даны автором сразу и окончательно. Даже Аксинью Шолохов нередко

- 63 -

называет Анисьей. Отец Григория Мелехова на протяжении всей первой части романа зовется поначалу то Иваном Андреевичем, то Иваном Семеновичем. И хотя в главе 1А после авторской правки он уже Пантелей Прокофьевич, в ходе работы над черновой рукописью он обретет это имя значительно позже, в самом конце первой части.

Коршунов-старший в начале первой части романа зовется в рукописи Игнатом Федоровичем, и лишь к концу ее он становится Мироном Григорьевичем.

На протяжении всей первой части рукописи Мелеховы живут в станице, которой Шолохов так и не дал названия. Лишь на 73-й странице, где описывается свадьба в доме Мелеховых, станица превращается в хутор.

Но и у него долгое время нет названия, хотя уже не раз был упомянут соседний с хутором Татарский курган. Лишь после переработки первой части романа хутор обрел название — Татарский.

К вопросу об именах собственных и географических мы еще вернемся. А пока подчеркнем: перевод станицы в хутор как центр действия в «Тихом Доне» неслучаен: как только Шолохов обрел окончательную завязку своего романа, поставив во главу угла род, родовое, а точнее — эпическое начало, — возникла необходимость приблизить его действие к земле.

Историк С. Н. Семанов в книге «“Тихий Дон” — литература и история» пишет: «Станица — это не только крупное село, но и административный участок, нечто вроде волости в неказачьих районах России. В станице находилась резиденция атамана и станичного правления, здесь было низшее военное и гражданское подразделение области. В систему станичного правления входили многочисленные хутора, то есть казачьи села, объединенные вокруг своего административного центра. (Совсем иное понятие вкладывалось в слово “хутор” в коренных районах России: односемейная усадьба, отделенная от деревенской общины социально и территориально. К примеру, станица Вёшенская — один из центров Верхне-Донского округа, а изображенный М. Шолоховым хутор Татарский — один из хуторов этой станицы)».7

Хутор Татарский — «вымышленный» географический пункт в романе, остальные названия городов, станиц, хуторов, рек и т. д., — подлинные, находящиеся в точном и полном соответствии с топонимикой и топографией Верхнего Дона.

К сожалению, после главы 13, помеченной 28 ноября, Шолохов перестал ставить даты написания на страницах первой части романа. За короткое время — двадцать дней — с 8 по 28 ноября было написано тринадцать глав первой части романа общим числом около 60 крупноформатных страниц. И кроме того — переделан, перепланирован, а местами и заново написан весь текст этих глав.

Воистину, ноябрь 1926 года был «болдинской осенью» Шолохова, когда писалось и днем и ночью.

На 75—76-й страницах писатель завершает последнюю — 24-ю главу первой части романа — о первой брачной ночи Григория и Натальи

- 64 -

и о насилии над поденной работницей Нюрой. На полях здесь стоит пометка «Перенести?» — не «перенес» — «похерил».

После чего, на той же 76 странице рукописи крупно значится:

«Часть вторая
1».

Но начала первой главы второй части на этой странице так и не последовало.

Вместо него написан столбик цифр —

50
× 35
1750
х 80
140000

Это хорошо знакомый каждому пишущему подсчет: число строк на странице — 50 множится на число печатных знаков в строке — 35, что дает 1750, далее число знаков на странице — 1750 умножается на количество страниц первой части рукописи — 80, что дает 140 тысяч печатных знаков.

Учитывая, что один авторский лист составляет 40 тысяч знаков, делим 140 тысяч на 40 тысяч и получаем: 3 с половиной авторских листа первой части «Тихого Дона», которые Шолохов написал за месяц. А поскольку в первых двух книгах «Тихого Дона» 38 авторских листов, то, поделив их на три с половиной авторских листа, которые Шолохов писал за месяц, получим около 11 месяцев. Вторая книга романа «Тихий Дон» была сдана им в «Октябрь» одновременно с первой — в конце 1927 года. Обе книги печатались в этом журнале без перерыва и закончились публикацией в сдвоенном, девятом-десятом номере «Октября» за 1928 г.

Но когда же Шолохов успел написать вторую книгу романа? Ответ на этот сакраментальный вопрос, который так любят задавать «антишолоховеды», содержится в тексте рукописи.

«ДОНЩИНА»?

Удивительно, но в рукописи «Тихого Дона» таится еще один — уже третий титульный лист, а за ним около десяти самостоятельных страниц текста со своей нумерацией, выпадающих из общего потока повествования. Этот лист выглядит так:

«1925 год. Осень.
Тихий Дон
роман
Часть первая».

- 65 -

Строки эти крупно написаны от руки и позже зачеркнуты синим карандашом.

Что это? — еще один — третий вариант?

Этот вопрос возвращает нас к приведенным в начале главы свидетельствам Шолохова о времени начала работы над романом.

Обращает на себя внимание противоречивость этих свидетельств. В беседе с И. Экслером («Известия». 1937. 31 декабря) Шолохов говорит, что начал работу над романом в конце 1926 года, что, как мы убедились, получило подтверждение в тексте его рукописи.

В той же беседе он сказал: «Начал я писать роман в 1925 году»8.

Но как быть тогда со столь же определенным утверждением Шолохова в той же беседе с И. Экслером, что он начал писать «Тихий Дон» в 1926 г.? Тем более, что рукопись первой и второй книг «Тихого Дона» подтверждает это свидетельство: начальные главы романа датированы в ней ноябрем 1926 года. Как выйти из этого противоречия?

Противоречия здесь нет: в этой же беседе Шолохов так продолжил свою мысль: «“Тихий Дон” <...> каким он есть, я начал примерно с конца 1926 года»9. Иначе говоря, в окончательном, последнем его варианте («Мелеховский двор на самом краю хутора...») «Тихий Дон» был начат Шолоховым осенью 1926 года, а в предварительном варианте — осенью 1925 г. Эту мысль о том, что он дважды принимался за «Тихий Дон», Шолохов подчеркивал неоднократно.

14 декабря 1932 года в автобиографии, написанной, когда первые две книги романа только что увидели свет, он со всей определенностью заявлял:

«В 1925 году осенью стал было писать “Тихий Дон”... Начал первоначально с 1917 года, с похода на Петроград генерала Корнилова. Через год взялся снова и, отступив, решил показать довоенное казачество»10.

Почти дословно писатель повторяет это свидетельство и в беседе с И. Лежневым — автором монографии о Шолохове:

«— Я начал, <...> с описания корниловщины, с нынешнего второго тома “Тихого Дона”, и написал изрядные куски. Потом увидел, что начинать надо не с этого, и отложил рукопись. Приступил заново и начал с казачьей старины, написал три части романа, которые и составляют первый том “Тихого Дона”. А когда первый том был закончен и надо было писать дальше — Петроград, корниловщину — я вернулся к прежней рукописи и использовал ее для второго тома. Жалко было бросать уже сделанную работу»11.

То же он повторил и в беседе с шолоховедом В. Г. Васильевым в июле 1947 г.:

Вопрос: «Когда точно начат и закончен “Тихий Дон”»?

Ответ: «Роман начат осенью (октябрь) 1925 года и закончен в январе 1940 года».

Вопрос: «Каковы варианты “Тихого Дона”, если они были?»

Ответ: «Я начал роман с изображения корниловского путча в 1917 году. Потом стало ясно, что путч этот, а, главное, роль в нем казаков будут мало понятны, если не показать предысторию

- 66 -

казачества, и я начал роман с изображения жизни донских казаков накануне первой империалистической войны. Вариантов отдельных глав было множество. Весь роман в целом я правил много раз, но, перечитывая его, иногда думаю, что теперь я многое написал бы иначе»12.

Наконец, в декабре 1965 года, на встрече со студентами факультета славистики в шведском городе Упсала Шолохов снова подтвердил этот факт:

«За “Тихий Дон” я взялся, когда мне было двадцать лет, в 1925 году. Поначалу, заинтересованный трагической историей русской революции, я обратил внимание на генерала Корнилова. Он возглавлял известный мятеж 1917 года. И по его поручению генерал Крымов шел на Петроград, чтобы свергнуть Временное правительство Керенского.

За два или полтора года я написал шесть-восемь печатных листов... потом почувствовал: что-то у меня не получается. Читатель, даже русский читатель, по сути дела не знал, кто такие донские казаки. Была повесть Толстого “Казаки”, но она имела сюжетным основанием жизнь терских казаков. О донских казаках по сути не было создано ни одного произведения. Быт донских казаков резко отличается от быта кубанских казаков, не говоря уже о терских, и мне показалось, что надо было начать с описания вот этого семейного уклада жизни донских казаков. Таким образом, я оставил начатую работу в 1925 году, начал <...> с описания семьи Мелеховых, а затем так оно и потянулось»13.

Однако труд 1925 г. не пропал даром. Как сказал Шолохов своим читателям на вечере в Доме печати г. Ростова в 1928 г.: «— Все кстати пришлось <...> Так получилось: второй том написан раньше первого...»14.

Обнаруженный в рукописи отрывок прозы 1925 г. — очевидное доказательство правоты этих многократно повторенных шолоховских слов. Отрывок имеет собственную нумерацию страниц — с 11 по 20-ю — и состоит из двух глав: I и II15. Судя по нумерации глав, а также открывающему текст заголовку: «“Тихий Дон”. Роман. Часть первая», это — начальные главы романа, хотя нумерация страниц говорит, что этим главам, возможно, предшествовал еще какой-то текст.

Содержание рукописи этих глав подтверждает слова Шолохова, что он начал «Тихий Дон» с описания корниловского мятежа и похода генерала Корнилова на Петроград.

В первой главке отрывка 1925 года, написанной в шолоховской манере густой, зримой образности, изображено убийство главным героем «Тихого Дона» немецкого солдата, лакомившегося ежевикой. Главное здесь — переживания писателя, связанные с немотивированным, необязательным убийством человека. Подспудная тема, которая глухо звучит в I главе отрывка, чтобы в полный голос зазвучать в главе II, умонастроения казаков-фронтовиков во время корниловского мятежа:

- 67 -

«— Четвертый год пошел, как нас в окопы загнали. Гибнет народ, а все без толку. За што и чево? Никто не разумеет... К тому и говорю, что вскорости какой-нибудь Ермаков бзыкнёт с фронта, а за ним весь полк, а за полком армия! Будя...» — говорит своим однополчанам Федот Бодовсков.

Здесь действует не только знакомый нам Федот Бодовсков, но и другие персонажи будущего романа: казак Меркулов, есаул Сенин, безымянный офицер-ингуш, а также знакомые нам по биографии Шолохова, а не по «Тихому Дону» казаки Сердинов и Чукарин. Главный герой здесь не Григорий Мелехов, а Абрам Ермаков, являющийся, как будет показано далее, прообразом Григория Мелехова.

Он, как сказали бы сегодня, — неформальный лидер той части казаков-фронтовиков, которые не хотят идти с Корниловым на Петроград и ведут ожесточенные споры с начальством, пытающимся снять полк с фронта и направить его на подавление революции. По приказу начальника дивизии полк должен поступить в распоряжение генерала Корнилова.

«Абрам послал Федота созвать [казаков] вторую сотню, а сам подошел к группе казаков, разместившихся с кисетом над краями вырытой снарядом воронки. Сосредоточенно слюнявя цигарку, говорил председатель полкового комитета — казак Вёшенской станицы — Чукарин.

— Нет и нет! Нам это не подходит. В Петрограде стоят казачьи части, и они отказываются [от] выступать против рабочих и Советов. Мы не можем согласиться на предложение генерала Корнилова...

...Затушив цигарки, казаки толпой пошли к месту, где собирался полк. Под вязом, с сломленной снарядом засохшей вершиной, за трехногим столиком на табурете сидел командир полка, рядом командиры сотен и члены полкового ревкома. [Разместились сзади. Ермаков с Чукариным подошли с] Позади, скрестив руки на суконной нарядной черкеске, поблескивая из-под рыжей кубанки косо прорезанными маслинными глазами, стоял офицер-ингуш, представитель дикой дивизии...».

Столкновению Абрама Ермакова с представляющим дикую дивизию офицером-ингушом и посвящена глава вторая. В поддержку офицера-ингуша выступает есаул Сенин, Абрама Ермакова поддерживают все остальные казаки: Федот Бодовсков, Меркулов, Сердинов, председатель полкового ревкома Чукарин.

А. Венков в своей «антишолоховской» книге «“Тихий Дон”: источниковая база и проблема авторства», к подробному разбору которой мы еще вернемся, находит в этом раннем шолоховском отрывке много несообразностей. Он судит об этом отрывке с позиции исторического буквализма: Харлампий Ермаков, если он прототип Абрама Ермакова, не мог быть в данных частях, поскольку находился в это время уже на Дону; он никогда не служил с Чукариным и Сениным в одном полку; генерал Шумилин, который провожал казаков на фронт в 1914 г., генеральский чин получил только в 1918 г. и т. д. ...Скажем, поминается в отрывке местечко Райброды, — но под «Райбродами дрался 12-й Донской полк, а полк,

- 68 -

описываемый в отрывке, явно не 12-й — там не было Сенина, Чукарина». Таким образом, заключает А. Венков, «с точки зрения источниковедения исторический фон рассматриваемого отрывка является неумелой компиляцией с достоверного исторического фона канонического текста»16.

Как видим, обоснование мифа о существовании некоего, якобы не принадлежащего Шолохову «канонического текста» выглядит в высшей степени неубедительно. Автор не задумывается над тем, что «Тихий Дон» невозможно понять и объяснить лишь «с точки зрения историка», что Шолохов не писал историю 12-го Донского полка, а создавал роман об участии казачества в революции, и имел полное право на домысел и фантазию, включая свободное перемещение своих героев во времени и пространстве, тем более, что в цитируемом отрывке вообще не указывалось на то, что это 12-й Донской полк, поскольку и в самом деле 12-й Донской полк в это время находился совершенно в другом месте.

Факт существования этого отрывка в рукописи «Тихого Дона» со всей очевидностью доказывает: Шолохов действительно начал писать «Тихий Дон», точнее — его первый вариант, осенью 1925 г., о чем он неоднократно заявлял; и начинал Шолохов свой роман, как он много раз подчеркивал, с описания корниловского мятежа.

А это значит, что реально существовало два пласта шолоховской прозы, отразивших два варианта начала работы над «Тихим Доном»: предварительный и окончательный. Причем ранний вариант, посвященный корниловскому мятежу, в своем преобладающем составе, но в переработанном виде вошел во вторую книгу романа. Можно согласиться с тем, что не все здесь было успешным, — не случайно широко распространено мнение, что вторая книга «Тихого Дона» — не самая большая удача Шолохова. Думается, именно в сочетании и переплавке в единый цельный художественный текст двух пластов шолоховской прозы и таится реальный, а не мифический ответ на вопрос о некоторых неувязках, которые как шолоховеды, так и «антишолоховеды» находят во второй книге романа.

Не проблема «соавторства», как нам пытаются внушить «антишолоховеды», а проблема соединения двух авторских текстов — предварительного и «окончательного» — является реальной проблемой «Тихого Дона», которую придется решать, когда мы перейдем к анализу второй, наименее совершенной книги шолоховского романа.

Здесь же заключен и ответ на вопрос о той загадочной таблице, которую Шолохов записал на одной из страниц черновых заготовок к роману. Страницы эти в рукописи не пронумерованы, на них занесены различного рода наброски, вставки, отдельные фразы и т. п. Среди них оказалась и эта таблица, которую опубликовавший ее Л. Колодный определил как «план романа»17. «План» этот был записан Шолоховым в процессе работы над четвертой частью второй книги романа. Вот он (в квадратных скобках — вычеркнутые слова):

- 69 -

[Гл. 12. — 4 стр.]

[13. — 12]

Боярышкин — 14 — 8

Корнилов.

15. — 6. Бунчук.

16. — 5 Корнилов.

17. — [8] 6 Кошевой, Чубатый.

18. — [7] 4 Листницкий в Зимнем.

19. — 5 Каледин в х. Татарском. 12 п. Приходит

_____________

[55] стр. 34

[82] + 91

____ ____

137 125

Что означает эта таблица? По мнению Колодного, «это прикидка не только того, что автор намеревался сочинить, но и сжатый план семи глав.

Доказательства, как говорится, налицо»18.

«Антишолоховедение», которое ищет любую зацепку, чтобы очернить Шолохова, представить его не автором «Тихого Дона», а всего лишь «переписчиком» чужой рукописи, естественно, не прошло мимо этого утверждения.

«Планирование объема глав с разметкой, сколько в каждой из них будет страниц? Возможно ли такое в творческом процессе?» — вопрошает А. Венков. И отвечает: — «Да. Когда не пишешь, а списываешь, и заранее просмотрел уже имеющийся под рукой оригинал... Перед нами, несомненно, план “списывания” с перетасовкой готовых глав»19.

Вот он, главный аргумент, главное фактическое доказательство, обнаруженное наконец «антишолоховедением», и не где-нибудь, а в рукописи первой и второй книг «Тихого Дона»! «Все становится на свои места, если предположить, что “черновик” писался еще с одного “черновика” и правился, конечно», — заключает А. Венков главу своей книги, называющуюся «Черновики...».

Все становится на свои места, если опираться не на «предположения», а на факты. Факты же таковы, что, как неоднократно свидетельствовал сам писатель и как показывает рукопись, у Шолохова, когда он работал в 1926 г. над окончательным текстом этих двух книг, и в самом деле был еще один «черновик»: 5—6 (по другим свидетельствам — 6—8) авторских листов текста, посвященных корниловскому мятежу, которые писатель использовал при написании второй книги «Тихого Дона».

Доказательством истинности этих слов Шолохова и служит приведенная выше таблица, которую Колодный неверно истолковал как дальнейший «план книги», «сжатый план семи глав», а Венков задал вполне резонный в таком случае вопрос.

В действительности эта запись носит принципиально иной характер. На наш взгляд, эта таблица содержала подсчет того, сколько материала из первого варианта «Тихого Дона», написанного в

- 70 -

1925 г., Шолохов предполагал использовать в окончательном варианте второй книги романа.

Этот подсчет Шолохов делал, видимо, на рубеже создания XII и XIV глав второй книги романа. Подсчет находится во второй папке рукописи, среди ненумерованных страниц, испещренных вставками и добавлениями в четвертую часть второй книги.

Отметим одну общую особенность: все перечисленные в таблице главы относятся к четвертой части второй книги романа и заключают в себе описание корниловского мятежа.

По нашему предположению, номера глав, указанных в таблице, относились не к окончательному тексту второй книги «Тихого Дона», а к той рукописи, посвященной корниловскому мятежу, которую Шолохов писал в 1925 г. В какой-то степени нумерация глав в этой первой редакции, относящейся к 1925 году, и в окончательном тексте 1926—1927 годов совпадает, но далеко не всегда.

Так, главы 13—14 и 16, которые сопровождаются в таблице ремаркой «Корнилов», и в окончательном тексте четвертой части романа посвящены Корнилову. Глава 15, судя по шолоховской ремарке, в первоначальной редакции посвящена Бунчуку. В окончательной же рукописи Бунчук становится главным действующим лицом в 16 главе, которая в книге стала 17.

Кошевой и Чубатый, о котором, судя по авторской ремарке в первоначальном тексте рукописи, речь шла в 17 главе, в окончательном варианте появляется лишь в заключительной 21 главе. «Листницкий в Зимнем», как помечено в ремарке напротив 18 главы, описан в XIX главе окончательного текста романа. Что касается ремарки «Каледин в х. Татарском», относящейся к 19 главе первоначальной рукописи, то с ним мы встретимся уже за пределами четвертой части романа — в 13 главе части пятой, в рассказе Пантелея Прокофьевича о посещении Калединым хутора Татарского.

В таблице пунктуально указывается, сколько примерно страниц из перечисленных выше глав было использовано Шолоховым, естественно, в переработанном виде, в окончательной редакции второй книги. И даже подсчитан завершающий итог: 55 страниц. Эта цифра возникает из сложения количества страниц, обозначенных в таблице: 4+12+8+6+5+[8]+[7]+5=[55]. Но что означает следующая, приплюсованная к первой, цифра — [82] и, как итог, — цифра 137?

Можно предположить, что 82 страницы — это объем текста, написанный Шолоховым для четвертой части второй книги романа заново, а цифра 137 — общее количество страниц четвертой части. Открыв рукопись, мы убеждаемся, что в ней 127 страниц. Если учесть, что в нее не вошли 5 страниц из главы 19, помеченных ремаркой «Каледин в Татарском», а также тот факт, что Шолохов внес поправки в объем взятых страниц из глав 17 и 18, сократив их с 8 до 6 и с 7 до 4-х, то мы получим цифру 127, полностью совпадающую с количеством страниц в четвертой части «Тихого Дона», как она предстает перед нами в рукописи.

А что означает еще один подсчет, расположенный рядом с предыдущим, 34+121+125? Можно предположить, что он был дописан

- 71 -

позднее и расположен под углом к первой записи. Вполне вероятно, что он касается 5-й части романа, которая вошла в состав 2-й книги «Тихого Дона». И тогда, по той же методологии, 34 страницы обозначают объем текста, использованного здесь писателем из первоначальной редакции 1925 г., а 91 страница — то, что было написано им заново. Общий итог — 125 страниц, примерно пятая часть рукописи романа. Сохранился только беловой автограф пятой части, и он составляет 134 страницы. Но беловые страницы рукописи по количеству всегда несколько больше черновых, — в силу более разборчивого воспроизведения текста, более широких полей и т. д. Так что черновой вариант пятой части вполне мог уложиться в 125 перебеленных страниц.

В это, обозначенное Шолоховым, число страниц, конечно же, не входили отдельные фрагменты текста, которые он при написании новых глав переносил из первоначальной редакции в окончательную. Как это происходило, можно удостовериться, соотнеся главы из текста 1925 г. с главой 15 окончательного текста рукописи, в которой использованы мотивы и фрагменты текста из указанных глав 1925 года. Речь идет о попытке Корнилова и поддерживающих его офицеров направить казачество на подавление революции в Петроград.

Соотнесем текст рукописи 1925 и 1926 гг., выделив совпадающие слова и выражения:

1925 г.

1926 г.

«Абрам не отвечая, шагнул за дверь. В проходе столкнулся с Федотом Бодовсковым. [Тот] Цепляясь шашкой об уступы мешков, махая руками, Федот бежал почти. Абрам посторонился, давая дорогу, но Федот ухватил его за пуговицу гимнастерки, зашептал, ворочая [желто] нездорово-желтыми белками глаз.

— Два полка дикой дивизии идут в тыл. Казаки гутарили, што с ними генерал Корнилов... Вот оно, зачинается!

— Куда идут?

— Чума их знает. Может, фронт бросают? Абрам пристально поглядел на Федота: застывшая в недвижном потоке, словно вылитая из черного чугуна, борода Федота была в чудовищном беспорядке; глаза глядели на Абрама с голодной тоскливой жадностью.

«В этот день Иван Алексеевич, в прошлом машинист моховской вальцовки, [узнал от пехотинцев-соседей, что] уходил в близлежащее местечко, где стоял обоз первого разряда, и вернулся только перед вечером. Пробираясь к себе в землянку он столкнулся с Захаром Королевым. Цепляясь шашкой за уступы мешков, набитых землей, бестолково махая руками, Захар почти бежал по проходу. Иван Алексеевич посторонился, уступая дорогу, но Захар схватил его за пуговицу гимнастерки, зашептал, ворочая нездорово-желтыми белками глаз:

— Слыхал? Пехота справа уходит! Может, фронт бросают?

Застывшая недвижным потоком, словно выплавленная из черного чугуна, борода Захара была в чудовищном беспорядке, глаза глядели на Ивана Алексеевича с голодной тоскливой жадностью.

- 72 -

— Может, фронт бросают? А? А мы тут сидим...

Пойдем к четвертой сотне в землянки: может, узнаем.

Бодовсков повернулся и побежал по проходу, спотыкаясь и [оскользаясь] скользя ногами по осклизлой притертой земле».

— Как, то есть, бросают?

— Уходют, а как — я не знаю.

— Может, их сменяют? Пойдем к взводному, узнаем.

Захар повернулся и пошел к землянке взводного, скользя ногами по осклизлой, влажной земле».

Этот текст в рукописной редакции 1926 г. почти без изменений присутствует в книге — с минимальной правкой, к примеру, вместо «ослизлая» — «осклизлая земля». Слова, не вошедшие в книжный вариант, заключены нами в квадратные скобки.

В той же главе встречаемся мы с офицером-ингушом, приехавшим к казакам уговаривать их поддержать Корнилова.

Соотнесем это место в тексте рукописи 1925 и 1926 гг.:

1925 г.

1926 г.

«[Ермаков и Чукарин подошли]. Позади, скрестив руки на суконной нарядной черкеске, поблескивая из-под рыжей кубанки косо прорезанными маслинами глаз[ами] стоял офицер-ингуш, представитель дикой дивизии, плечо к плечу с ним стоял пожилой рыжий черкес: придерживая левой рукой гнутую шашку он щупающими насмешливыми глазами оглядывал стекающихся казаков<...>

— Слово представителю дикой дивизии!

Ингуш мягко ступая сапогами без каблуков вышел из-за стола и [на] с минуту молчал, быстро оглядывая казаков, поправляя узенький наборный ремешок.

— Товарищи казаки! Надо прямой ответ. Идете вы с нами или не идете?<...>

Ингуш стоял к Абраму боком, на левом виске его легла косая серая полоска пота.

— Чье это мнение? Всего ревкома или единолично ваше?

Абрам холодно глянул на есаула Сенина, задавшего этот вопрос.

— Всего ревкома<...

«... Казачий офицер поджав губы терпеливо выжидал. Сзади его плечо к плечу стояли горцы — статный молодой офицер-ингуш [и статный], скрестив на нарядной черкеске руки, поблескивая из-под рыжей кубанки косыми миндалинами глаз, другой пожилой и рыжий осетин стоял небрежно отставив ногу. Положив ладонь на головку гнутой шашки, он насмешливыми щупающими глазами оглядывал казаков<...>

— Донцы! Разрешите сказать слово представителю дикой дивизии.

Не дожидаясь согласия, ингуш, мягко ступая сапогами без каблуков, вышел на середину круга, нервно поправляя узенький наборный ремешок<...>

Ингуш, сузив глаза, что-то горячо доказывал, часто поднимал руку: шелковая подкладка отвернутого обшлага на рукаве его черкески снежно белела.

Иван Алексеевич, глянув в последний раз, увидел эту ослепительно сверкающую полоску шелка и перед глазами его почему-то встала взлохмаченная ветром-суховеем грудь Дона, зеленые гривастые волны и косо накренившееся, чертящее концом верхушку волны белое крыло чайки-рыболова».

- 73 -

«...Абрам Ермаков видел, как ингуш, сузив глаза, обнажая по-волчьи белые зубы, кидал слова. Ингуш часто поднимал вверх руку, белая шелковая подкладка отвернутого обшлага на рукаве снежно белела на фоне грязно-зеленых казачьих гимнастерок. Оглянувшись в последний раз, Ермаков увидел эту сверкающую, ослепительно белую полоску шелка, и перед глазами почему-то встала взлохмаченная ветром-суховеем грудь Дона, зеленые гривастые волны и косо накренившееся, чертящее концом верхушку волны белое крыло чайки-рыболова».

Последний абзац Шолохов вписал на полях рукописи 1926 г. мелкими буквами, с трудом разместив его.

На смену главному бунтарю из отрывка 1925 г. — председателю полкового комитета Чукарину — в окончательный текст романа пришел Иван Алексеевич, изменивший подлинную фамилию «Сердинов» на вымышленную «Котляров», — «в прошлом машинист моховской вальцовки», «с февраля — бессменный председатель сотенного комитета». Перешли в окончательную редакцию «Тихого Дона» 1926 г. Федот Бодовсков, казак Меркулов, есаул Сенин.

Но мы не встретим в окончательном тексте «Тихого Дона» «рыжего длинноусого казака Сердинова». Покинет страницы романа и Абрам Ермаков — его заменит, в качестве главного героя «Тихого Дона» — Григорий Мелехов. Впрочем, во второй книге романа Григорий Мелехов почти отсутствует: предварительные главы второй книги писались в значительной части тогда, когда Григория Мелехова не было еще в завиденьи, он возник лишь в редакции 1926 г.

В окончательном тексте романа обретают новый облик Федот Бодовсков и Меркулов. Бодовсков лишился своей «словно вылитой из черного чугуна» бороды и приобрел новые черты: «Федот Бодовсков, молодой, калмыковатый и рябой казак» (2, 36), — таким он входит в действие романа в 5 главе первой части. «Федотка-калмык» — так его зовут в романе. У него «раскосые калмыцкие глаза» и «калмыцкая... образина» (2, 139). «Калмыковатый Федот Бодовсков» (9, 388) — это сквозная портретная характеристика Федота Бодовскова в окончательной редакции романа, а калмыки, как известно, безбородые. Борода Федота Бодовскова в окончательном варианте отошла Меркулову: «Меркулов — цыгановатый с чернокудрявой бородой и с шалыми светло-коричневыми глазами» (3, 90), таким предстает Меркулов в окончательном тексте «Тихого Дона». «Меркулову

- 74 -

уж куда ни подошло бы коней уводить — на цыгана похож...» (3, 90), — говорят о нем казаки.

Казак-атаманец Федор Стратонович Чукарин с женой. 1916 г.

Казак-атаманец Федор Стратонович
Чукарин с женой. 1916 г. Реальное
историческое лицо, действующее в
отрывке рукописи «Тихого Дона»
1925 г. Председатель Каргинского
станичного исполкома, где в 1921 г.
работал М. А. Шолохов.

«Кто-то, подстригая Меркулова, из озорства окорнал ему бороду, сделал из пышной бороды бороденку, застругал ее кривым клином. Выглядел Меркулов по-новому, смешно, — это и служило поводом к постоянным шуткам» (4, 23).

Впрочем, роскошную бороду свою Федот Бодовсков отдал не только Меркулову, — она «поделена» между Меркуловым и Захаром Королевым, который характеризуется в романе так: «короткошеий и медвежковатый Захар Королев» (3, 29). Чтобы ничего не забыть и не перепутать, учитывая обилие действующих лиц, Шолохов делает для себя — на том листе, где он записал таблицы использованных глав, — замету: «Борщев — длинный. Захар Королев — весельчак (медвежковатый, короткошеий)». Они так и идут дружно, казаки хутора Татарского: «Федот Бодовсков, <...> жердястый Борщев и медвежковатый увалень Захар Королев, <...> цыганская родня Меркулов» (4, 21). Чтобы не запутаться в своих героях, многие из действующих лиц или событий в рукописи Шолоховым пронумерованы; на полях, напротив многих фамилий, к примеру, стоит такой знак: «26х» — «казачина Борщев»; или «28х» — «ить это Валет, — спросил его шагавший сзади Прохор Шамиль», или «29х» — «тот сидел на брошенной кем-то катушке проволоки, рассказывая об убитом в прошлый понедельник генерале Копыловском». Что означают для Шолохова эти памятные знаки, разгадать не всегда возможно. Это — тайна его творческой лаборатории. К таким тайнам относится и судьба «бороды» Федота Бодовскова. Соотнесем его облик из отрывка 1925 г. и «медвежковатого короткошеего» Захара Королева из окончательного текста романа (цитирую по рукописи):

- 75 -

1925 г.

1926 г.

«Абрам пристально поглядел на Федота: застывшая в недвижном потоке, словно вылитая из черного чугуна, борода Федота была в чудовищном беспорядке; глаза глядели на Абрама с голодной тоскливой жадностью <...>

От слитной густой массы казаков отделился Федот Бодовсков... Черная борода струилась по завшивевшей рубахе недвижным чугунным потоком»

«Застывшая недвижным потоком, словно [вылитая] выплавленная из черного чугуна, борода Захара (Королева. — Ф. К.) была в чудовищном беспорядке, глаза глядели на Ивана Алексеевича с голодной тоскливой жадностью <...>

Королев зажал в кулаке черный слиток завшивевшей бороды, словно собираясь доить ее...»

В книге нет слов «словно собираясь доить ее», — Шолохов исключил их как не отвечающих требованиям вкуса.

Эпизод с «бородой» свидетельствует: писатель подчас и в самом деле «переписывал» текст — только не чужой, а свой. Точнее, не переписывал, а использовал открытые им раньше для себя эпизоды; видно, «недвижный поток» «выплавленной из черного чугуна» бороды настолько прочно вошел в сознание художника, что он не мог отказаться от этого образа и сохранил его для другого, важного для него персонажа.

ДНЕВНИК ВОЛЬНООПРЕДЕЛЯЮЩЕГОСЯ

Помимо отрывка 1925 г. в рукописи первой и второй книг «Тихого Дона» имеется еще один фрагмент. Это — вставная новелла о вольноопределяющемся студенте Тимофее, его неудачном романе с Елизаветой Моховой и гибели на фронте. Его дневник после смерти Тимофея находит на поле боя Григорий Мелехов. Этот дневник и стал отдельной — 11-й главой — в тексте романа.

Инородность этой вставной новеллы в основном тексте романа проявляется во всем — и в манере письма, поскольку имеет место имитация дневника образованного человека, каковым, в отличие от большинства героев романа, был студент Тимофей, и в некоторых нестыковках, с которыми эта новелла оказалась вписанной в текст романа.

Инородным телом эта вставная новелла выглядит и в рукописи первой и второй книг «Тихого Дона».

Строго говоря, в первоначальной черновой рукописи третьей части «Тихого Дона» ее не было. В книге же глава о вольноопределяющемся студенте Тимофее под номером 11 следует за 10-й главой.

В рукописи вслед за этой главой, отмеченной черным карандашом как 10-я и заканчивающейся на 62 странице, тем же черным карандашом крупно отмечена глава 14, начинающаяся словами: «В первых числах сентября сотник Евгений Листницкий решил перевестись из

- 76 -

лейб-гвардии Атаманского полка в какой-либо казачий армейский полк». При этом идет сквозная нумерация страниц.

Но где главы 11, 12 и 13? Главы 12 и 13 обнаруживаются во второй половине третьей части рукописи. Бывшая глава 16 перенесена на место 12-й — тем же черным карандашом цифра 16 перечеркнута и вместо нее крупно написана цифра 12. Глава 17 соответственно стала главой 13.

А где же 11-я глава? Ее нет в тексте третьей части, объединенной единой пагинацией. Она находится в рукописи за пределами третьей части романа. Это — отдельный текст на 14 страницах, начинающийся словами: «Небольшая в сафьяновом, цвета под дуб переплете записная книжка...». Сбоку, на левом поле написано: «Гл. 11». И там же, на полях, тем же черным карандашом крупно проставлена нумерация страниц — от 1 до 14.

Совершенно очевидно, что это — отдельная, более ранняя заготовка, включенная автором в текст при переработке третьей части романа. Она наглядно подтверждает справедливость сказанных Шолоховым в свое время слов: «Работая над первой книгой, я заглядывал во вторую, отчасти в третью. Писал иногда наперед целые куски для следующих частей, а потом ставил на нужное место. Да и в дальнейшей моей работе элемент заготовок играл и играет большую роль»20.

Можно определить, когда примерно писалась данная «заготовка».

Во вставной новелле нет и намека на существование хутора Татарского, но в нем действуют персонажи «Тихого Дона» Елизавета Мохова, ее отец, а также студент Боярышкин.

Вольноопределяющийся Тимофей записывает в своем дневнике (цитирую по рукописи): «меня познакомил с ней ее земляк, студент [Высшего технического училища] политехник Боярышкин... Боярышкин знакомя нас говорил: “Это — станичница, вёшенская... Мы оказались земляками, т. е. соседями по станицам... Я узнал от нее, что она медичка второго курса, а по происхождению купчиха...”».

Поскольку студент Тимофей — «казак станицы Мигулинской», то Елизавета Мохова и студент Боярышкин и впрямь его «соседи по станицам»: Тимофей из Мигулинской, а Лиза Мохова и студент Высшего технического училища Боярышкин, как они представлены в новелле, — из станицы Вёшенской.

Но ведь в первой и второй частях второй опубликованной книги «Тихого Дона» Боярышкин и Лиза Мохова — жители не станицы Вёшенской, но хутора Татарского.

Как объяснить это противоречие?

Оно объясняется просто. «Заготовка» писалась в то время, когда первая часть романа в основном была уже написана, но хутора Татарского в ней еще не было, и действие происходило в станице.

Заметим, что черновик третьей части написан черными чернилами, а вставная новелла (глава 11) — фиолетовыми, теми самыми, которыми был написан второй вариант первой части «Тихого Дона».

Первая часть создавалась с ноября 1926 по март 1927 г., хутор Татарский появился в романе лишь в первой главе второй части. В конце 1926 — начале 1927 г. и была написана Шолоховым «заготовка»

- 77 -

о несчастной судьбе казака станицы Мигулинской студента Тимофея, которую он включил в качестве главы 11 в третью часть первой книги романа. К сожалению, сделал он это не очень тщательно, не сведя хронологически концы с концами, чем и дал повод «антишолоховедам» использовать вставную «новеллу» о судьбе Тимофея как один из главных аргументов против авторства Шолохова.

Дневник убитого студента случайно находит Григорий Мелехов, с которым они служили в разных частях. В черновом тексте «дневника» Тимофей — уроженец станицы Мигулинской, а казаки его взвода — станицы Казанской. По существовавшим правилам, казаки призывались в казачьи полки, номера которых были строго приписаны к определенным станицам и округам. Поскольку станица Мигулинская входила в Вёшенский округ, студент Тимофей и Григорий Мелехов должны были оказаться в одном 12-м казачьем полку.

Чтобы развести своих героев по разным участкам фронта и разным казачьим частям, Шолохову пришлось «переселить» студента-казака Тимофея и его сослуживцев по взводу из станиц Мигулинской и Казанской, жители которых также призывались в 12-й полк, в другой округ, что Шолохов и сделал, поменяв в черновике место рождения Тимофея с Мигулинской на Каменскую, а казаков его взвода «переселив» из Мигулинской и Казанской в Константиновскую, откуда казаки призывались не в 12-й, а в 26-й полк. И хотя в «Тихом Доне» исключительно сильная и надежная документальная основа, в случае необходимости, в силу тех или иных художественных задач, писатель, естественно, мог варьировать, изменять имена действующих лиц и названия географических пунктов, станиц и железнодорожных станций, местечек, расположение воинских частей («местечко Березовское», например, меняется на «местечко Кобылино»).

Шолохов многое поправил в тексте «дневника», когда «монтировал» его с основным корпусом романа. Но, естественно, писатель учел не все. Так, «дневник» заканчивался 5 сентября 1914 года, а Григорий Мелехов в это время был на излечении после ранения и не мог поэтому «найти» его.

По этой причине нет, пожалуй, ни одного «антишолоховедческого» сочинения, где не доказывалось бы, что «дневник» студента Тимофея написал не Шолохов, а кто-то другой. В последующих главах, в той части нашей работы, которая посвящена претендентам и оппонентам, мы рассмотрим аргументацию на этот счет каждого из них.

Но имеется и один общий ответ всем оппонентам. Он заложен в тексте самого «дневника», — в его черновом варианте, который дошел до нас в рукописи.

В черновике «дневника» сохранились строки, впоследствии вычеркнутые Шолоховым, раскрывающие адрес Елизаветы Моховой в Москве. Вот они: «[Первый листок был вырван, на втором — химическим карандашом полустертая надпись в углу: “Москва. Плющиха. Долгий переулок. Дом № 20]”». В квадратных скобках — вычеркнутый текст. И на следующей странице рукописи: «При прощанье... она просила заходить к ней. Адрес я записал. [где-то на Плющихе, Долгий переулок]».

- 78 -

Но что означает этот адрес: «Плющиха. Долгий переулок. Дом № 20»?

В 1984 г. московский журналист Л. Колодный обратился к Шолохову с письмом, где среди ряда вопросов был следующий:

«Где Вы жили в Москве, будучи гимназистом?»

Ответ был такой:

«На Плющихе, в Долгом переулке»21.

Следующий вопрос звучал так:

«Где Вы жили после приезда в Москву в 1922 году?»

Ответ был следующий:

«Там же, где и первый раз, в Долгом переулке на Плющихе»22.

Л. Колодный нашел дом, в котором еще гимназистом, а потом семнадцатилетним юношей жил в Москве Шолохов, нашел людей, у которых его отец снял для сына комнату. Приютила маленького Мишу семья А. П. Ермолова, учителя подготовительного класса гимназии Шелапутина, где Михаил Шолохов учился вместе с сыном Ермолова Александром. Сохранились фотографии тех лет, запечатлевшие будущего писателя вместе с его школьным товарищем, которого писатель навещал в Долгом переулке в довоенные и послевоенные годы.

Вот по какому адресу поселил писатель непутевую Лизу Мохову в Москве, но потом не захотел отдавать ей дорогой сердцу адрес и вычеркнул его.

И еще один адрес в Москве, неразрывно связанный с собственной его биографией, передал Шолохов своим героям: Колпачный переулок, дом 11, где размещалась глазная лечебница доктора Снегирева.

После ранения Григория Мелехова привезли в Москву: «Приехали ночью... Врач, сопровождавший поезд, вызвав по списку Григория и указывая сестре милосердия на него, сказал:

— Глазная лечебница доктора Снегирева! Колпачный переулок» (2, 377).

Именно по этому адресу в глазлечебницу Снегирева девятилетним мальчиком привозил Михаила Шолохова отец. Кто, кроме него, мог написать этот, столь памятный ему адрес в рукописи «Тихого Дона»?

ИСТОРИЯ РОДА МЕЛЕХОВЫХ

Текстологическая работа, в той своей части, цель которой — установление авторства (атрибуция) или прояснение проблемы авторства, разоблачение подделок и литературных мистификаций, в силу своих функциональных задач, отлична от обычной текстологической работы, связанной с установлением текста и подготовкой его к изданию в академических собраниях сочинений. Здесь особую роль приобретает исследование генезиса текста, истории его замысла, возникновения, а потом уже — последующего развития. Этим же целям служит и конкретно-исторический комментарий, без которого в подобного рода работе не обойтись.

- 79 -

Анализ истории текста романа «Тихий Дон» на материале рукописи первых двух книг может быть дополнен наблюдениями иного рода, также имеющими большое значение для прояснения проблемы авторства.

Для анализа генезиса текста и его развития крайне важны авторские заметки на полях рукописи, которых немало. В большей своей части они носят прогностический характер, то есть содержат в себе пожелания и указания, касающиеся последующего развития действия, которые автор дает самому себе. Автор на много страниц вперед предвидел, определял развитие действия романа, изменения в судьбах своих героев. Ретивые «антишолоховеды», незнакомые с рукописью «Тихого Дона», априори объявили рукопись плодом рук некоего «переписчика». Вот почему так важно исследовать характер рукописи и авторской правки в ней, включая вставки, добавления, маргиналии на полях — с тем, чтобы прояснить, является ли обнаруженная рукопись всего лишь копией чужого текста или же — авторским черновиком романа, рождавшимся в муках творческого поиска.

С этой точки зрения немалое значение имеет уже тот факт, что главы черновика первой части «Тихого Дона» почти все размечены на полях рукописи по дням их написания.

Вопреки утверждениям «антишолоховедов», будто ничего не известно о «творческом распорядке» в работе Шолохова над романом «Тихий Дон», рукопись воссоздает его визуальную картину, которая полностью подтверждает те свидетельства автора о ходе работы над романом, которые высказывались писателем на протяжении всей его жизни.

Заметки на полях позволили нам установить точные даты начала работы Шолохова над «Тихим Доном», совпадающие с его неоднократными письменными и устными свидетельствами: осень 1925 г. — первый приступ к «Тихому Дону», ноябрь 1926 г. — начало интенсивной работы над окончательным вариантом романа.

Проставленные на полях даты работы Шолохова над главами первой части романа свидетельствуют, с какой интенсивностью шла эта работа, начавшаяся 8 ноября.

Как было показано выше, 15 ноября 1926 г. Шолохов открывает для себя новое начало «Тихого Дона», ставшее классическим, пишет главу 1А, начинающуюся словами «Мелеховский двор — на самом краю [станицы] хутора...». За этим последовала серьезная работа по уточнению первоначального замысла и биографий его героев.

После того, как 15 ноября Шолохов практически заново — уже в третий раз — начал писать свой роман с главы 1А, 16 ноября он пишет новую главу, обозначенную цифрой 2А («А» добавлено красным карандашом), принципиально важную для нас. Ее текст, позже коренным образом переработанный, был зачеркнут синим карандашом, и в значительной своей части не вошел в перебеленный текст романа и в книгу, хотя он посвящен важной теме — истории рода Мелеховых. Приведем его полностью, соотнося с новыми беловым и книжным вариантами (жирно выделены совпадения текста в этих источниках).

- 80 -

Черновой текст

Беловой текст

«Мелеховские бабы [как-то] мало родили казаков, все больше девок. Потому, как был [на краю] в станице один двор Мелеховых, так и остался. Еще Пантелей прирезал к усадьбе [д] с полдесятины станичной земли, [под] [и] а к нашему времени совсем изменил обличье мелеховский двор: вместо обветшалых дедовских сараишков построил теперешний хозяин — Иван Мелехов [осанистые], новые, на старом фундаменте, [срубил] поставил осанистый восьмистенный дом, покрыл железом, покрасил медянкой, срубил новые амбары; [ливады] и фруктовый сад [саженные] разрослись возле дома буйно]; и по хозяйскому заказу вырезал кровельщик из обрезков жести двух невиданной формы петухов [и] укрепил их на крышах амбаров. Это вовсе придало двору вид зажиточный и самодовольный. Точно таких вот самоуверенных жестяных петухов видал Иван [Андреевич] Семенович Мелехов проезжая со станицы мимо какой-то помещичьей экономии. Сам [старик] хозяин Иван [Андреевич] Семенович пошел в [дедову родню] Мелеховых: [был он] сухой в кости, складный вороной масти старик. [Видно от деда унаследовал] хищный [вислый по-скопчиному] нос, острые [узлы] бугры скул [обтянутых шафранной с румянцем кожей], в чуть косых прорезях глаза, черные наглые и дикие [глаза]. Был он хром на левую ногу (в молодости ушиб жеребец), носил в левом ухе серебряную полумесяцем серьгу, в гневе доходил до беспамятства и

«Похоронив отца, въелся Пантелей в хозяйство: заново покрыл дом, прирезал к усадьбе с полдесятины гулевой земли, выстроил новые сараи и амбар под жестью. Кровельщик по хозяйскому заказу вырезал из обрезков пару жестяных петухов, укрепил их на крыше амбара. Веселили они мелеховский баз, беспечным своим видом придавая и ему вид самодовольный и зажиточный.

Под уклон сползавших годков закряжистел Пантелей Прокофьевич: раздался в ширину, чуть ссутулился, но все же выглядел стариком складным. Был сух в кости, хром (в молодости на императорском смотру на скачках сломал левую ногу), носил в левом ухе серебряную полумесяцем серьгу, до старости не слиняла на нем вороной масти борода и волосы на голове, в гневе доходил до беспамятства и, как видно этим раньше времени состарил свою когда-то красивую, а теперь сплошь окутанную паутиной морщин дородную жену.

Старший, уже женатый сын его Петр напоминал мать: небольшой, курносый, в буйной повители пшеничного цвета волос, кареглазый; а младший Григорий в отца попер: на полголовы выше Петра, на [три года] шесть лет младше, такой же, как у бати вислый коршунячий нос, в чуть косых прорезях подсиненные миндалины горячих глаз, острые плиты скул, обтянутых коричневой румянеющей кожей. Так же сутулился Григорий, как и отец, даже в улыбке было у обоих общее, зверевитое.

Дуняшка — отцова слабость — длиннорукий большеглазый подросток да Петрова жена Дарья с малым дитем, вот и вся мелеховская семья».

- 81 -

как видно этим [до] раньше поры [до] и времени состарил свою когда-то красивую, а теперь сплошь опутанную морщинами, горбатую и брюзглую жену. Старший женатый сын Петро походил на мать: русый, курчавый, маленького роста, другой Григорий ходивший в парнях был на три года его моложе, но ростом больше на полголовы, вылитый отец [тот же], дочь Дуняшка тринадцатилетний нескладный подросток, длиннорукая, большеглазая. Петрова жена — вот и вся семья Мелеховых».

Приведенный текст, как видно из сопоставления, в беловом варианте переписан практически заново. Но почему? Чем диктовалась необходимость столь глубокой переработки рассказа об истории рода Мелеховых?

Конечно же, как во многих других случаях, Шолохов и здесь вел мучительный поиск более точных слов и более выразительных деталей. К примеру, «унаследованный у деда», «хищный [вислый по-скопчиному] нос», «острые [узлы] бугры скул [обтянутых шафранной с румянцем кожей]», превращаются в окончательном тексте в «такой же, как у бати вислый коршунячий нос», в «острые плиты скул, обтянутых коричневой румянеющей кожей»; а «в чуть косых прорезях» глаза [«черные, наглые и дикие»] заменены на «в чуть косых прорезях подсиненные миндалины горячих глаз».

«Муки слова» здесь очевидны: помимо вычерков и новых слов в тексте, дописанных по верху строки, весь этот развернутый троп взят автором в квадратные скобки, начертанные красным карандашом, а сбоку помечен синей галкой и волнистой красной линией, как не устраивающий его и подлежащий коренной переделке. Что и было сделано. Конечно же, «вислый коршунячий нос» — куда точнее, чем «вислый по-скопчиному нос», — тем более, что современному читателю трудно понять, что значит это слово. Оно происходит от диалектного «скопа»: «скопец» — значит: ястреб23, то есть действительно указывает на «коршунячий» нос. Или — поиск слова: «острые [узлы] [бугры] плиты скул». Или вместо: «обтянутые шафранной с румянцем кожей»«обтянутые коричневой румянеющей кожей». Конечно же, бывают «острыми» и «узлы», и «бугры»; «плиты скул» — гораздо более точные слова. И в поисках все той же языковой и изобразительной точности «в чуть косых прорезях черные, наглые и дикие глаза» заменяются на: «в чуть косых прорезях подсиненные миндалины горячих глаз».

Эта выразительная портретная характеристика в черновике относится к Ивану [Андреевичу] Семеновичу, который, как сказано в

- 82 -

первоначальной рукописи, «унаследовал» свой портрет от «деда». В беловике (и в книге) эта характеристика переходит к Григорию.

Но кто этот «дед», у которого отец Григория, имя которого, по первоначальному варианту — Иван [Андреевич] Семенович, унаследовал свой «вислый нос», «острые» скулы и «черные, наглые и дикие глаза»? Приведенный выше отрывок черновой рукописи, перечеркнутый синим карандашом и столь кардинально переработанный Шолоховым для белового варианта, дает на этот вопрос следующий ответ.

Этот отрывок, являющийся началом главы 2А, следует в рукописи за главой 1А, где рассказывается о молодом казаке Прокофии, который привез в станицу из похода жену-турчанку, перед смертью родившую ему сына Пантелея — от него и пошел род Мелеховых-«турков».

Как сказано в главе 2А, «еще Пантелей прирезал с полдесятины станичной земли» к усадьбе Мелехова, где главой семьи был Иван [Андреевич] Семенович Мелехов, отец Григория Мелехова.

То есть по первоначальному варианту романа родословная Мелехова мыслилась так:

Прокофий Мелехов

Пантелей

[Андрей] Семен

Иван

Петр Григорий

И хотя Пантелей Прокофьевич уже был в главе 1А заявлен в романе в качестве деда отца Григория Мелехова Ивана [Андреевича] Семеновича и прадеда Григория и Петра Мелеховых, он, так же, как и основатель мелеховского рода Прокофий Мелехов, не действовал, но лишь значился в романе как историческое лицо.

А действовал на всем почти протяжении первой части черновой рукописи романа Иван [Андреевич] Семенович, отец Григория и Петра Мелеховых.

Черновой текст «Тихого Дона» позволяет нам решить спорный вопрос, навязываемый «антишолоховедением»: о какой именно «турецкой кампании», по окончании которой Прокофий Мелехов с молодой турчанкой вернулся домой, идет в романе речь.

Макаровы в книге «К истокам “Тихого Дона”», приписывая Шолохову незнание исторических реалий, пишут:

- 83 -

«Время разворачивающихся в “Тихом Доне” событий задано автором уже на первой странице романа:

“В последнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий. Из Туретчины привел он жену...” («Октябрь». 1928. № 1. С. 78).

Время кампании можно легко определить по возрасту основных персонажей романа. В 1912 г. Григорий Мелехов принимает присягу 18-летним, а через год уходит на военную службу. Его годом рождения может быть 1893-й или 1894-й. Он моложе старшего брата Петра на 6 лет. Следовательно, Пантелей Прокофьевич, их отец, родившийся вскоре после “турецкой кампании”, мог появиться на свет только после русско-турецкой войны 1853—56 гг., которая более известна под названием “Крымская война”». Но в таком случае, — замечают Макаровы, — «Крымская война по отношению к 1912 г. — предпоследняя турецкая кампания...»24.

И действительно, в книжном издании Шолохов вносит поправку: «В предпоследнюю турецкую кампанию...» (2, 9). «Предпоследнюю» — относительно 1912 года, времени начала действия романа.

Но когда Шолохов начинал писать роман, он мыслил иначе. Вчитаемся в черновик первой книги романа:

«В последнюю турецкую кампанию [пришел] вернулся в станицу тогда еще молодой казак Мелехов Прокофий». Контекст фразы убеждает нас, что речь идет о «последней турецкой кампании» применительно к жизни «тогда еще молодого казака» Прокофия Мелехова, а не относительно развертывающегося действия романа. Ибо «последняя турецкая кампания» по отношению к 1912 году, то есть к началу действия «Тихого Дона», была кампания 1877—1878 гг. Естественно, с 1878 по 1912 г., то есть за тридцать лет род Мелеховых-«турков» возникнуть не мог.

Из контекста черновика явствует, что поначалу речь в романе шла о русско-турецкой войне 1828—1829 годов, завершившейся Адрианопольским мирным договором, — в этом случае все встает на свои места. Примерно в 1830 г. у Прокофия родился от «турчанки» сын Пантелей; столь же ориентировочно в 1850 г. у Пантелея родился сын [Андрей] Семен; около 1870 г. — внук Пантелея Иван [Андреевич] Семенович и, наконец, в конце 80-х — начале 90-х гг. — правнуки Пантелея Прокофьевича Петр и Григорий, правнучка Дуняшка. Судя по первоначальному слою черновика, в 1912 г. им приходилось, примерно, Григорию — 20, Петру, который был на три года старше, — 23 года, а Дуняшке — 11 (в другом месте — 12) лет; [то есть Петр родился в 1889, Григорий — в 1892, Дуняшка — в 1900—1901 гг.]. Их отцу, Ивану [Андреевичу] Семеновичу было в момент рождения старшего сына — около 20 лет, а к моменту женитьбы Петра (в 1912 г. у него уже первенец в люльке) — 40 лет.

И тогда первоначальная родословная Григория Мелехова, с указанием дат рождения может выглядеть, примерно, так:

- 84 -

Прокофий Мелехов (около 1805)

Пантелей (1830)

[Андрей] Семен (1850)

Иван (1870)

Петр (1889) Григорий (1892) Дуняша (1900)

Эти сроки соотносятся с принятием в 1912 г. присяги и уходом в январе 1914 г. Григория Мелехова в армию. Соотносятся они и с биографией прототипа Григория — Харлампия Ермакова, который, судя по материалам его «расстрельного» «Дела», хранящегося в Ростовском ФСБ (о нем подробнее — позже), родился 7 февраля 1891 года, был призван в армию, соответственно, на год раньше — в январе 1913 г.25. В сравнении с предположением Макаровых (год рождения Григория Мелехова — 1893 или 1894), год рождения Григория сдвигается на один год: 1892, что подтверждается биографией Харлампия Ермакова.

Как видим, вырисовывается прозрачная и стройная картина от русско-турецкой до германской войны, где все по времени, — как всегда у Шолохова, — выверено и согласовано. Эта картина сохраняется на протяжении всей черновой первой части романа, где в качестве отца Григория и Петра действует Иван Семенович. И даже первый прорыв в новую ситуацию: выкрик соседки в черновике про «Пинтялея-турка», дети которого едва не поубивали друг друга вилами, не изменил положения. Наказывать разбушевавшихся на поле сыновей в черновике романа едет не Пантелей Прокофьевич, а Иван Семенович.

И только завершив первую часть романа и начав ее переработку, Шолохов принимает принципиальное решение: сократить родословную Мелеховых на два звена, убрать из повествования Ивана Семеновича и его отца, [Андрея] Семена Пантелеевича, и передать имя Пантелея Прокофьевича отцу Петра, Григория и Дуняшки.

Но решение это влекло за собой основательные перемены в тексте, и они отражены на страницах черновика первой части романа. Поскольку родословная Мелеховых сокращалась на два колена, необходимо было сократить и временной исторический период действия романа. Русско-турецкая война 1828—1829 гг. уже не могла служить его отправной точкой. И в то же время «турецкая кампания» была нужна Шолохову: без нее у казака Прокофия не могло быть жены-турчанки.

- 85 -

И Шолохов переносит возникновение рода Мелеховых-«турков» с 1828—1829 гг. на 1853—1856 гг. — время Крымской войны 1853—1856 годов, которую Россия вела с европейскими странами и с Турцией.

И тогда в романе выстраивается следующий временной ряд: в 1856—1857 гг. — возвращение Прокофия со службы вместе с женой-турчанкой и рождение Пантелея. В 1892 г., когда Пантелею Прокофьевичу было уже около тридцати пяти лет, — рождение Григория.

Но как быть с Петром? По черновику, он был старше Григория всего на три года. Следовательно, первенец в семье Мелехова должен был бы родиться в 1889 г., когда Пантелею Прокофьевичу было 32 года. Многовато для казака, который женился, как правило, в ранние годы! И тогда Шолохов увеличивает разрыв в возрасте между братьями: в окончательном тексте Григорий моложе Петра не на три, а на шесть лет. В беловом варианте вначале значилось «на три года младше», но потом «три года» зачеркнуто и написано: «на шесть лет».

С этим же связана и запись на полях 5-й страницы черновика, которая писалась 16 ноября (см. выше воспроизведение текста). На поле красным карандашом написано: «Показать старика» и далее — фиолетовыми (а не черными, как вся страница) чернилами: «[На сорок в]; [48 12 — 48 — 19]; [На 48-м году женил Пант.]; [Перевалило Пан. Прок. за]; [Подступило П. Пр. под] пятьдесят лет, когда женил старшего сына Петра. За тридцать лет помимо косяка лошадей и трех пар быков нажил П. Пр. двух сыновей и дочь. Старшего Петра женил, младший Григорий [коха] ходил в парнях, а Дуняшка встречала весну».

Запись эта не вошла в окончательный текст, но, если ее расшифровать, она приоткроет ход мысли автора в связи с изменением временных координат. Эти зачеркнутые цифры: «[На сорок в.]», что означает «на сорок восьмом году», потом дважды зачеркнута цифра 48. Зачеркнутое начало фразы: «На 48-м году женил Пант.» и — снова: «Перевалило Пан. Прок. за ...». И, наконец, найденное: «Подступило П. Пр. под пятьдесят лет, когда женил старшего сына» — свидетельствуют, что Шолохов ищет возможность сообщить читателю об истинном возрасте отца Петра, который назван уже Пантелеем Прокофьевичем, показать, что возраст этот отнюдь не молодой. Когда Петр женился, сообщает автор романа, Пантелею Прокофьевичу «подступило под пятьдесят» («перевалило» за 48). Если время рождения Пантелея Прокофьевича — 1857 год, то женил он своего старшего сына, примерно, в 1906—1907 гг., когда Петру, по новой дате его рождения (1886) исполнилось 19—20 лет. В итоге, все снова сошлось. Правда, при этом постарел наш герой на десяток лет. Если Ивану Семеновичу к началу действия романа в 1912 г. было бы за сорок, то Пантелею Прокофьевичу в это время было уже за 50. А в 1919 г., в пору Вёшенского восстания — за 60. Этот возраст соответствовал тому характеру Мелехова-старшего, который столь талантливо воплотил Шолохов.

- 86 -

В опубликованном варианте романа родословная рода Мелеховых-«турков» выстраивается, примерно, следующим образом:

Прокофий Мелехов (примерно — 1825)

Пантелей (1857)

Петр (1886) Григорий (1892) Дуняша (1897)

В беловом и книжном вариантах подверглась изменению и первая фраза, посвященная роду Мелеховых; в журнальном тексте она звучала так: «В последнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий». Однако, поскольку из текста ушло уточнение: «вернулся еще молодой тогда казак Мелехов Прокофий», возникала неясность, идет ли речь о последней турецкой кампании в жизни Прокофия, или о «последней турецкой кампании» в истории России.

Вот почему в издании 1941 г. Шолохов внес в текст уточнение: «В предпоследнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий», что отвечает исторической правде, поскольку последняя «турецкая кампания» — русско-турецкая война на Балканах происходила в 1877—1878 гг., а предпоследняя и была Крымской войной 1853—1856 гг.

Однако К. Потапов, редактор издания «Тихого Дона» 1953 года, сопроводил это место в романе не отвечающим истине примечанием, будто упоминаемая в романе турецкая кампания — это «русско-турецкая война 1877—1878 гг., действие которой происходило на Балканах»26.

Автор примечания не произвел элементарный арифметический подсчет: если речь в романе идет о «турецкой кампании» 1877—1878 гг., то в таком случае время рождения Пантелея Прокофьевича — не ранее 1879 года. Учитывая, что год рождения Григория Мелехова — 1892, а Петра Мелехова — 1886, старший сын должен был родиться, когда Пантелею Прокофьевичу было 7 лет, а младший — 11. Кроме того, в романе имеется достаточно точная ориентировка на возраст Пантелея Прокофьевича. Старый генерал Листницкий задает вопрос Григорию Мелехову:

«— Ведь это отец получил на императорском смотру в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году первый приз за джигитовку?

— Так точно, отец».

Цифру — 1883 г. — Шолохов внес в беловой вариант второй части «Тихого Дона», в черновом варианте ее не было. Шолохов внес эту цифру как временной ориентир для указания возраста Пантелея Прокофьевича. Если бы он родился после русско-турецкой войны 1877—1878 гг., то в 1883 г. ему было бы максимум 4 года; а в случае рождения после русско-турецкой войны 1828—1829 гг. — не менее

- 87 -

53 лет. Ни в том, ни в другом случае приз за джигитовку он получить не мог. В случае рождения после Крымской войны 1853—1856 гг. ему было около 25 лет, что и отвечало истине.

Однако эта, казалось бы, ясная ситуация — вследствие непродуманного редакторского примечания в издании «Тихого Дона» 1953 г. — вызвала следующий комментарий «антишолоховедов» Макаровых:

«Эта история подводит нас к двум важным выводам. Один говорит о нетвердом знании и понимании Шолоховым исторических событий, органично включенных в текст. Второй вывод, на первый взгляд, необычен. Возможно, что эпизод с “турецкой войной” протягивает ниточку к другому автору. Для него Крымская война могла быть действительно “предпоследней кампанией”, если вести отсчет относительно времени его жизни и работы над первыми главами “Тихого Дона”»27.

На каком основании? Откуда следует вывод о «нетвердости знания» Шолоховым исторических событий, равно как и эта мифическая «ниточка к другому автору», то есть Крюкову? Все это — фантазии Макаровых.

Проведенный нами анализ черновиков «Тихого Дона» убеждает, что Шолохов, напротив, «твердо знал», с какой именно турецкой войны пришел казак Прокофий со своей турчанкой: по первоначальному замыслу — с русско-турецкой войны 1828—1829 гг., а по окончательному — с Крымской войны 1853—1856 гг. И сам факт столь углубленной работы над рукописью, включающей серьезные изменения в судьбах героев, датах их жизни, свидетельствует о том, что перед нами — черновик романа «Тихий Дон», создававшийся именно Шолоховым, а никак не Крюковым. Поэтому о какой работе Крюкова «над первыми главами» «Тихого Дона» может идти речь?

Эти фантазии Макаровых не заслуживают серьезного разговора. Мы приводим их только для того, чтобы в очередной раз продемонстрировать легковесность и бездоказательность суждений «антишолоховедения».

ГРИГОРИЙ И АКСИНЬЯ

Но продолжим наш путь по рукописи, ориентируясь на пометы и ремарки, оставленные Шолоховым в тексте и на ее полях, и свидетельствующие, что перед нами — черновик романа, отражающий творческую работу его автора.

Во второй части главы 2А мы впервые встречаем имя избранницы Григория Мелехова — звучит оно довольно неожиданно в разговоре Григория с отцом. Приведем это место, как оно звучит в черновом и беловом текстах (жирным шрифтом выделены новые слова, в квадратных скобках — слова, которые не вошли в беловой текст):

- 88 -

Черновой текст

Беловой текст

«— Ты, [Гришка], вот што... — нерешительно начал старик, теребя завязки у мешка, лежавшего под ногами, — примечаю [я], ты никак [тово... За Анисьей Степановой]...

Григорий [багрово] покраснел и отвернул [лицо в сторону].

Воротник рубахи врезался ему в [черную] прижженую солнцем шею выдав белую полоску.

— [Так] ты [у меня] гляди, — уже [строго] и зло продолжал старик, — Степан нам [сусед] и я не дозволю, штоб ты [охальничал] с ево бабой! Тут дело может до греха [дойтить]. И я [тебя] упреждаю наперед, [штоб больше я ничево не слыхал и не видел. Гляди у меня!] [Иван Семенович] сучил пальцы в кулак [и] жмуря [лошадино] выпуклые глаза глядел [на отходив] как [на] с лиц[е]а [Григория отходила прихлынувшая кровь]».

«— Ты, Григорий, вот што... — нерешительно начал он теребя завязки лежавшего под ногами мешка, — примечаю, ты, никак, с Аксиньей Астаховой...

Григорий густо покраснел, отвернулся. Воротник рубахи врезаясь в мускулистую прижженую солнцегревом шею выдавил белую полоску...

— Ты, гляди, парень, — уже жестко и зло продолжал старик, — я с тобой не так загутарю. Степан нам сосед и с ево бабой не дозволь баловать. Тут дело может до греха взыграть, а я наперед упреждаю: примечу — запорю!

— Пантелей Прокофьевич ссучил пальцы в угловатый кулак, жмуря выпуклые глаза глядел, как с лица сына сливала кровь».

Вторично с избранницей Григория Мелехова мы встречаемся в следующей, по книге — в третьей главе, и это практически первая встреча с ней читателя, потому что в предыдущей главе мы узнаем о ней лишь со слов отца Григория — [Ивана Степановича] Пантелея Прокофьевича, который именует ее в черновом варианте Анисьей Степановой (в беловом — Аксиньей Астаховой).

Следует напомнить: эта третья глава (в рукописи — первая глава, переправленная на третью) и на самом деле была самой первой главой романа, написанной Шолоховым 8/XI 1926 г. И это начало, если иметь в виду Григория и Аксинью, чрезвычайно выразительно. В нем не было ни Аксиньи, ни Анисьи, хотя была первая в жизни встреча Григория с женщиной удивительной и волнующей тайны. Дело в том, что в первоначальном, черновом варианте этой главы такой женщиной была не Аксинья или Анисья, но Дарья, жена брата. Переделав начало романа, Шолохов коренным образом переработал эту сцену, заменив Дарью Аксиньей. Продемонстрируем результат этой переработки на примере, которого мы уже касались выше.

Григорий возвращается с водопоя и возле конюшни встречает мать. Далее следует испещренный авторскими поправками текст (в скобках — вычеркнутое, жирным — вписанное автором):

- 89 -

Черновой текст

Беловой текст

«— Иди буди [Петра] Астаховых. Не рано уж.

...В кухне на разостланной полсти разбросавшись [руки] спит [Петро] Степан, рядом [Дарья] Аксинья, [рукой чуть покачивает люльку, сама] сморенная усталью [спит]. Рубаха сбилась комком выше колен, в потемках белеют бесстыдно раскинутые ноги. Григорий секунду смотрит на них и чувствует — кровь заливает щеки, сохнет во рту. Против воли бьет в голову мутная тяжесть, глаза вороватеют... [Нагнулся].

— [Дарья, вставай!] Эй, люди добрые, вставайте!

Аксинья всхлипнула со сна и суетливо зашарила рукой натягивая на ноги подол рубахи. На подушке пятнышко уроненой слюны; крепок заревой бабий сон.

— [Вставай, стряпать иди... Буди Петра, светает].

— [Это] Ой, кто такое?

— Это я. Мать послала [взбу] побудить вас...

— [Григорию стыдно, будто что-то украл. Выходит в сенцы, сзади жаркий и хриплый шепот].

— [Петюшка] Степан, вставай. Слышишь? Светает.

— Мы зараз... Это мы от блох ушли на пол.

[Петро что-то глухо бурчит, зевает, шелестит дерюжка, Дарья что-то шеп²чет испу¹ганно и задыхаясь тихонько смеется].

По голосу Григорий догадывается, что ей неловко, и уходя спешит.

[Григорий все утро томашился помогая собираться брату и все утро его не покидало чувство какой-то [неловкости] тяжести. Он виновато поглядывал на Петра, искоса рассматривал его лицо, по-новому всматривался в каждую черточку и упираясь глазами в глаза смущенно отворачивался]».

«— Сходи Астаховых побуди. Степан с нами сбиралси.

В кухне на разостланной полсти спит Степан, под мышкой у него голова жены. В поредевшей темноте Григорий видит сбитую выше колен Аксиньину рубаху, березово-белые бесстыдно раскинутые ноги. Он секунду смотрит, чувствуя, как сохнет во рту и [чугунным звоном] в чугунном звоне пухнет голова. Воровато отвел глаза. [Необычным каким-то] и зачужавшим голосом хрипло:

— Эй, кто тут есть? Вставайте.

Аксинья всхлипнула со сна, [и] суетливо зашарила, забилась [на] в ногах голая ее рука натягивая рубаху. Осталось на подушке пятнышко уроненной во сне слюны: крепок заревой бабий сон.

— Ой, кто такое? Ктой-та?

— Это я. Мать прислала побудить вас.

— Мы зараз... Тут у нас не влезешь... [Это] от блох на полу спим... Степан вставай».

- 90 -

Хутор Дубовой (Дубовской). 1950 г.

Хутор Дубовой (Дубовской). 1950 г.
В черновом варианте «Тихого Дона» Аксинья происходила из этого хутора.
В окончательном варианте Шолохов поменял название хутора на Дубровка —
другой, соседний с Вёшенской, хутор

Судя по тому, что Дарья «задыхаясь, тихонько смеется», поняв, что произошло, а Григорий испытывает все утро «чувство какой-то [неловкости], тяжести», виноватости перед Петром, отношения Григория и Дарьи, едва намеченные в этой самой первой по времени главе романа, могли развиться.

Однако, почувствовав фальшь, двусмысленность этой сцены, Шолохов тут же черным карандашом ставит против нее жирную галку и крупно пишет: Аксинья, и тщательно правит текст, заменив везде Дарью Аксиньей, а Петра — Степаном Астаховым.

Взаимоотношения Григория, Аксиньи и Степана находятся в центре внимания в первых главах романа, написанных в течение ноября 1926 г. Шолохов здесь впервые дает цельный портрет Аксиньи, стремясь объяснить истоки ее зародившегося чувства к Григорию:

«Аксинью выдали за Степана 17 лет. Взяли ее с хутора Дубового, с той стороны Дона, с песков. Приехали на нарядной бричке сваты за Аксинью, высокий крутошеий [молодой] и статный Степан невесте понравился, [в] на осенний мясоед назначили свадьбу, подошел такой

- 91 -

[осенний] предзимний с морозцем и веселым ледозвоном день, [перевенчали] обкрутили молодых и с той поры Аксинья водворилась в степановом доме молодой хозяйкой. Свекровь, — высокая, согнутая какой-то жестокой бабьей болезнью старуха, — на другой же день после свадьбы рано разбудила Аксинью, привела ее в кухню и без[столково]цельно [двигая] переставляя рогач[ам]и сказала:

— Вот што, милая моя сношенька, взяли мы тебя не кохаться, да не вылеживаться. [Становись-ка ты к печке]. Иди передои коров, а посля становись[-ка] к печке стряпать, да приучайся к хозяйству.

Большое многоскотинное хозяйство затянуло Аксинью работой».

Написав страницу, Шолохов обозначает на ее полях две стрелки, указывая: «Вставка 1» и «Вставка 2». Эти вставки помещены в рукописи на следующей ее странице. Вот они, эти вставки — памятные каждому, кто прочитал «Тихий Дон»:

«За год до выдачи осенью пахала она с отцом в степи верст за 8 от хутора. Ночью отец ее, пятидесятилетний старик, связал ей треногой руки и изнасиловал.

— Пикнешь матери — убью! А будешь помалкивать — справлю плюшевую кофту и калоши. Так и попомни, убью ежли што...

Ночью, в одной изорванной окровяненной исподнице прибежала Аксинья в хутор, давясь рыданьями валялась в ногах у матери, рассказала... Мать и старший брат, — атаманец, только что вернувшийся со службы, запрягли в [дроги] бричку лошадей, посадили с собой Аксинью и поехали туда к отцу. Брат за 8 верст чуть не запалил лошадей. Отца нашли возле стана. На разостланном зипуне спал он, пьяный, возле валялась порожняя из-под водки бутылка. На глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца, что-то коротко спросил у него и ударил окованным железом барком старика в переносицу. Вдвоем с матерью били его часа полтора, всегда смирная престарелая мать исступленно дергала на обезпамятевшем муже волосы, брат бил ногами. Аксинья лежала под бричкой укутав голову, молча тряслась...

Перед светом [уж] привезли старика домой. Он жалобно мычал и шарил по горнице глазами отыскивая спрятавшуюся Аксинью. Из оторванного уха катилась на подушку белесая кровь. К вечеру он помер. Людям сказали, что пьяный уби²лся, уп¹ал с арбы. А через год...»

Следом — еще одно указание Шолохова: «Вставка. Стр. 12, строка 28». Вот эта вставка:

«На другой же день в амбаре Степан расчетливо и страшно избил молодую жену. Бил в живот, груди, спину. Бил с таким расчетом, чтобы не видно было людям. С той поры стал он [прихв]прихватывать на стороне, путался с гулящими жалмерками, Аксинье года [два] полтора не прощал обиду, попрекал за каждым словом пока не родился ребенок. После этого притих, но на ласку был скуп и по-прежнему редко ночевал дома».

Следом идет еще одна вставка, правда без номера:

«Аксинья привязалась к мужу после рождения ребенка, [жизнь как будто наладилась], но не было у нее к нему чувства, была горькая бабья жалость, да привычка... И когда [соседский парень] Мелехов

- 92 -

Гришка, заигрывая стал ей поперек пути, с ужасом увидала Аксинья, что ее тянет к чернявому калмыковатому парню».

Рисунок С. Королькова

Рисунок С. Королькова

Четвертая глава, ставшая в книжном издании романа VII, включившая все эти вставки, завершалась словами:

«Проводив Степана в лагери, решила с Гришкой видеться как можно реже. После ловли бреднем решение это укрепилось в ней еще больше».

На полях против этих слов стоит шолоховским синим карандашом: «Обосновать».

И при доработке главы Шолохов дописывает на полях: «Она боялась это[го] ново[го]е заполнивше[го]е ее чувств[а]о. [Боялась оттого, что впереди]. И в мыслях шла осторожно, как по мартовскому ноздреватому льду».

Эти первые главы «Тихого Дона», посвященные прежде всего Григорию и Аксинье, показывают, сколь трепетно и подчас неуверенно нащупывал молодой писатель наиболее надежный и точный путь к исключительно важному для него и столь же трудному образу Аксиньи. А крайняя молодость автора находит подтверждение в самом приведенном выше фрагменте текста: «пятидесятилетний старик», «перед светом привезли старика домой». Только очень молодой человек может считать пятидесятилетие старостью. Равно как и зарождающееся

- 93 -

чувство к Григорию у двадцатилетней Аксиньи назвать «поздней бабьей любовью».

Трудно давалось Шолохову описание этой «поздней бабьей любви». Интуитивно понимая, что и сам идет здесь по «мартовскому ноздреватому льду», что именно на этом пути ему грозит опасность мелодраматизма, Шолохов безжалостно вычеркивает куски прозы, посвященной «треугольнику» Григорий — Аксинья — Степан, которые при переработке первой части романа не отвечали его требованиям, не выдерживали, на взгляд писателя, проверки строгим вкусом. Шолохов пишет, к примеру: «Он ставил себя на место Степана, щурил затуманенные глаза: рисовало ему разнузданное воображение грязные картины» — и зачеркивает эти слова.

Или описывает зарождающееся чувство Григория к Аксинье: «Аксинья не выходила у него из ума. Весь день перебирал он в памяти утренний разговор с нею, перед глазами мельтешила ее улыбка и тот любовно-собачий взгляд снизу вверх, каким она [смотрела вверх] глядела, провожая мужа. Зависть росла к Степану и непонятное чувство озлобления». И вновь безжалостно своим синим «редакторским» карандашом Шолохов вычеркивает и этот абзац.

Или пишет с жестокой откровенностью: «Только после того, как узнал от Томилина Ивана про Анисью, понял Степан, вынашивая в душе тоску и ненависть, что несмотря на плохую жизнь и на обиду, что досталась ему Анисья не девкой, любил он ее тяжелой ненавидящей любовью», а потом вычеркивает слова «что досталась ему Анисья не девкой». Опять — «Анисья»? Но об этом позже. А пока подчеркнем: любовные слова в прозе требуют от автора особой тонкости и внутренней деликатности, предельной бережности в обрисовке столь сильных человеческих чувств, какими были чувства Григория и Аксиньи. Мучительность поиска этих слов особо явственно предстает в финале главы 6/II в черновике и главы IX в книге:

Черновой текст

Беловой текст

«Она, Аксинья. Гулко и дробно, [сдваивая], [заколотилось] у Григория сердце. Приседая шагнул вперед, откинув полу зипуна прижал к себе [горб] послушную полыхающую жаром у нее подгибались [колени] ноги, дрожала вся сотрясаясь вызванивая зубами [Дрожь перекинулась на Григория]. Грубым рывком кинул на руки, путаясь в полах распахнутого зипуна, [задыхаясь] [побежал] понес.

— Ой Гриша, Гришень-ка... Отец!..

— Молчи!

«Аксинья. Она. Гулко и дробно сдвоило у Григория сердце, приседая шагнул вперед, откинув полу зипуна, прижал к себе послушную, полыхающую жаром. У нее подгибались в коленях ноги, дрожала вся, сотрясалась, вызванивая зубами. Рывком кинул ее Григорий на руки — так кидает волк себе на хребтину зарезанную овцу, — путаясь в полах распахнутого зипуна, запыхаясь побежал.

— Ой, Гри-и-иша!.. Гришень-ка... Отец!..

— Молчи!

Вырываясь, дыша в зипуне кислиной овечьей шерсти, давясь горечью

- 94 -

2

— Пусти [меня]... Теперь что уже. [Я] сама пойду, — [шепнула] [выдохнула] почти крикнула плачущим голосом».

И — на левом поле:

«[Грудь] Сердце, как колотушка сторожа на сенной площади».

«Вырываясь, дыша в зипуне кислиной овечьей шерсти, Аксинья низким стонущим голосом [почти кри] сказала давясь горечью [случившегося] раскаяния».

раскаяния Аксинья почти крикнула низким стонущим голосом:

— Пусти, чево уже теперя... Сама пойду...».

Из сделанных вставок на полях Шолохова не пригодилась только одна: «Сердце как колотушка сторожа на сенной площади».

Добавлен, уточнен образ: «Рывком кинул ее Григорий на руки — так кидает волк себе на хребтину зарезанную овцу...».

Но особенно поразителен поиск слова вот в этом месте: «... — Сама пойду, — [шепнула], [выдохнула] почти плачущим голосом»; и — вставка на полях: «низким стонущим голосом [почти кри] сказала давясь горечью [случившегося] раскаяния». В итоге: «Вырываясь, дыша в зипуне кислиной овечьей шерсти, давясь горечью раскаяния, Аксинья почти крикнула низким стонущим голосом:

— Пусти, чево уже теперя... Сама пойду...»

Вот эта цепочка слов для передачи состояния мятущейся женской души: «шепнула»; «выдохнула»; «почти крикнула плачущим голосом»; «сказала низким стонущим голосом» и, наконец, «почти крикнула низким стонущим голосом» — это ли труд «переписчика»?

19 ноября Шолохов работает над главой 7/11 (в книге — X), которая начинается классическими строками: «Не лазоревым алым цветком, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь». За день была написана эта глава — она занимает в рукописи почти три страницы и завершается словами: «— Женю! На дурочке женю! — хлопнул дверью, по крыльцу затарахтел [опираясь] стукая костылем».

В беловом варианте и в книге эти строки звучат так: «Женю!.. На дурочке женю!.. — Хлопнул дверью, по крыльцу протарахтели шаги и стихли» (2, 56).

20 ноября начинается новая глава, в черновике — 8/13-я, в беловой рукописи — XII и в книге — XI: «Оставалось полторы недели до прихода казаков из лагерей. Аксинья неистовствовала в поздней горькой своей любви».

На полях страницы Шолохов дважды четким каллиграфическим почерком выводит: «Неистовствал. Неистовствала», — проверяя, видимо, для себя точное написание этого слова.

- 95 -

На полях следующей страницы черновика — пометки синим карандашом: «Четче». Пометка относится к следующему абзацу:

«Если б Григорий делал вид что скрывается от людей ходил к жалмерке — Аксинье, если б жалмерка Аксинья жила с Григорием и в то же время не отказывала и другим, то в этом не было бы ничего необычного. [О Григории не гово] Станица поговорила бы и перестала, но они [де] [игнорируя] [любили] жили почти не таясь, вязало их что-то большее, и поэтому в станице [сошлись] решили что это преступно, бесстыдно и станица [притаилась] прижухла в злорадном выжидании — приедет Степан, узелок развяжет».

В беловом тексте и в книге этот абзац подвергся минимальной, но четкой правке: вместо «блюдя это в полнейшей тайне» — в «относительной тайне», что, конечно же, в данном контексте точнее; после слов «...в этом не было бы ничего необычного» добавлено — «хлещущего по глазам»; вместо «в станице решили, что это преступно, бесстыдно» — «преступно, безнравственно»; вместо «станица прижухла в злорадном выжидании» — в беловике — в [поганеньком] выжиданьи[це], а в книге — «в поганеньком выжиданьице» (2, 59).

И отметим: на всем протяжении черновой рукописи первой и второй части романа не прекращается путаница женских имен Аксинья и Анисья. Глава 17, например, начинается так: «Только после того, как узнал [Степан] от Томилина Ивана про Анисью, понял Степан, вынашивая в душе тоску и ненависть, что несмотря на плохую жизнь и на эту обиду, что досталась ему Анисья не девкой, любил он ее тяжкой ненавидящей любовью. <...> Домой приехал вялый, поэтому-то легко отделалась Анисья. [С т] С того дня прижился в Астаховых куренях покойник. Анисья ходила на цыпочках...» (55).

А через несколько строк читаем:

«Анисья [вначале] металась по твердой, с запахом овчины кровати, икая тяжело дышала. Степан приморившись [бить] истязать мягкое, как закрутевшее тесто, тело, шарил по лицу ее рукою, слез искал, но щеки Аксиньи были пламенно-сухи...».

И далее, на всем протяжении следующей страницы рассказ идет про Аксинью: «Аксинья поскрипывая ведрами сошла к Дону...». Но уже в конце этого же абзаца — читаем: «Анисья ласкала мутным от прихлынувших слез взглядом сильные его ноги... <...> Анисья [щурясь] целовала глазами этот крохотный когда-то ей принадлежавший кусочек любимого тела...».

В этой главе — удивительном по силе поэзии и проникновения в человеческую душу гимне женской любви — имя главной героини романа поминается 38 раз. Из них в 11 случаях она — Аксинья, а в 27 — Анисья. Причем имена эти идут подчас рядом:

«— Аксютка!

— Сюда иди...

— Ага, пришла.

Шелестя листьями подошел и сел рядом. Помолчали.

— В чем это у тебя щека?

Анисья рукавом размазала желтую пахучую пыль».

Или:

- 96 -

«— Чево кричишь? Обидел? Ксюша! Ну, погоди... Постой, хочу што-то сказать.

Анисья оторвала от [лиц] мокрого лица руки...».

На первый взгляд — странность необъяснимая: в потоке прозы автор называет свою любимую героиню попеременно двумя именами — то Аксинья, то Анисья.

«Антишолоховеды» попытались использовать и этот факт, чтобы бросить тень на Шолохова. В статье «Как вас теперь называть, Аксинья?» М. Мезенцев писал: «“Молот” опубликовал факсимильный оттиск одной из страниц рукописи (публикация Л. Колодного. — Ф. К.). Конечно, это рука М. А. Шолохова! На оттиске очень четко 8 раз встречается имя главной героини. Вначале она 3 раза названа Анисьей, потом 2 раза Аксиньей.

Странно! В рукописях “Войны и мира” Наташа ни разу не названа Катей или Акулиной»28.

Мезенцев, по всей вероятности, не знал, что путаница с именами нередко встречается у классиков. У того же Л. Н. Толстого в рукописях повести «Казаки» одного из героев зовут Кирка (сокращенное от Кирилл), потом — Лукешка, потом снова Кирка.

Объяснение этой странности есть, и оно — в особенностях психологии творчества. Шолохов, видимо, долго не мог забыть самое первое имя, которое он дал своей героине, — Анисья, уже поменяв его на Аксинью. В том бурлящем потоке творческого сознания, который захлестывал автора, подсознание делало свое дело и выдавало внутренние колебания автора между двумя именами его героини, которые были ему близки и к тому же созвучны, что и приводило на первых порах к путанице.

«КАЛМЫЦКИЙ УЗЕЛОК»

24—25 ноября Шолохов работает над главой 12/15, которая в печатном тексте идет под номером XIV, — о визите Аксиньи к бабке Дроздихе, мастерице по «заговорам», о беспощадном избиении Аксиньи вернувшимся из лагерей Степаном и столь же беспощадной драке братьев Мелеховых со Степаном Астаховым из-за Аксиньи. Глава кончается словами: «С этого дня в калмыцкий узелок завязалась между Мелеховыми и Степаном Астаховым злоба. Суждено было Гришке Мелехову развязывать этот узелок год спустя, да не дома, а в Восточной Пруссии, под городом да Столыпином».

На полях страницы — столбик цифр:

«1914 г. —
1912 г. —
1913 г.».

А в печатном тексте — изменение: «...суждено было Григорию Мелехову развязывать этот узелок два года спустя в Восточной Пруссии, под городом Столыпином» (2, 70).

Что означает этот столбик цифр, данных не по порядку? И это исправление: не «год спустя», а «два года спустя»? Этот былинный запев:

- 97 -

«Под городом [да] Столыпином», от которого позже Шолохов отказался?

Языковая лаборатория, каковой являются черновые и беловые рукописи романа, опровергает тезис «антишолоховедов», будто перед нами — плод работы некоего «переписчика», перебелившего и ухудшившего первоначальную рукопись какого-то таинственного «доподлинного автора», к примеру, того же Крюкова. Характер работы автора черновиков над словом, направленной на филигранное совершенствование текста, своеобразие правки, как в тексте, так и на полях, свидетельствуют, что перед нами — подлинная черновая рукопись первых двух книг романа «Тихий Дон». Фрагменты, позже включенные в текст, также бесспорно шолоховские по характеру языка, стиля.

Фантасмагорический тезис о Шолохове как «переписчике» чужого труда опровергается в рукописи также и теми «зарубками» на полях, которые носят прогностический характер и никому, кроме истинного автора «Тихого Дона», даже в голову прийти не могли.

К таким прогностическим «зарубкам» относится фраза из первой части романа об «узелке» между Степаном Астаховым и Григорием Мелеховым, равно как и записанные на полях цифры:

«1914 г.
1912 г.
1913 г.»

В главе XIV (в рукописи — 12/15) первой части романа (написанной Шолоховым, как уже сказано, 24—25 ноября 1926 года) действие происходит в ту пору, когда герои романа и представить себе не могли, что скоро разразится война. Шла весна 1912 года, и казаки только что вернулись из лагерей, где от жены казака Томилина Степан Астахов узнал об измене Аксиньи.

Но автор-то знает, как будет развиваться его роман, он знает, что его героев ждет война с Германией и что на полях ее сражений два года спустя в Пруссии, под «городом Столыпином» их пути пересекутся. Шолохов продумал будущее своих героев еще в начале работы над окончательным вариантом «Тихого Дона», представлял его уже три недели спустя после того, как написал первую страницу.

Подсчет: «1914 г.; 1912 г.; 1913 г.», видимо, был сделан Шолоховым при переработке первой части черновика романа, где было сказано, что «узелок» между Григорием и Степаном развязывался в Пруссии «год спустя». Тогда-то писатель и установил, что ошибся на год, и поправил эту ошибку в беловом автографе: «два года спустя».

Некоторые исследователи полагают, что, таким образом Шолохов снова допустил «временной сбой»: «... Григорий встретился со Степаном в бою в Восточной Пруссии, как прямо сказано в тексте романа, в мае 1915 года, то есть почти через три года»29, — пишет, к примеру, Семанов. К сожалению, «сбой» допустил сам Семанов: в тексте романа нет указания на то, что эта встреча произошла в мае 1915, а не в 1914 году. Но об этом — позже.

- 98 -

«ВСТАВНАЯ ГЛАВА»

Еще одна прогностическая пометка Шолохова — на поле главы 24/25: «Дать гульбу, “баклановцев”, параллель — молодежь и рассказ деда Гришаки».

Эта запись сделана на странице 79/75, которая мыслилась Шолоховым как заключительная страница первой части романа, ее последней, 24/25-й главы. Вслед за поставленной точкой, означающей окончание первой части рукописи, значилось:

«Часть вторая
1».

Но далее не последовало ни строчки первой главы второй части, и сам этот заголовок густо зачеркнут карандашом.

Судя по всему, 24/25-я глава, завершающая в черновике первую часть, Шолохову не понравилась. На ее полях красным карандашом значится: «Перенести?». Однако в окончательном тексте романа — ни в беловике, ни в книге этой главы нет — писатель от нее отказался. Почему?

Приведем полностью эту так и не увидевшую свет короткую главу по рукописи (с сохранением орфографии оригинала; в квадратных скобках — вычеркнутые автором слова, напечатанные жирным шрифтом — вписанные):

«[24] 25

Гуляли четыре дня. Вызванивали стекла мелеховск[ого]их [дома] куреней от песенного зыка, пляса, рева. Дарья похудевшая и желтая, прогуляв ночь чуть свет вскакивала к печке, стряпала, гоняла качавшуюся от недосыпанья Дуняшку. У крыльца валялись перья зарезанных кур и уток, неметенный двор зеленел раскиданными объедьями сена, наскоро выдоенные коровы уходили в табун покачивая тугими вымями. Пахло в комнатах мелеховских куреней перегорелой водкой, табаком, спертым человечьим духом.

Григорий в первую ночь проснулся на заре. В ставенную щель сукровицей сочился [розоватый] окровяненный зарею свет. На подушке разметав косы спала Наталья. Руки закинула выше головы, под мышками во впадинах [кол] рыжие [наивные] курчавые волоски. Ноги под одеялом скрестила крепко накрепко, [как с вечера], и изредка стонает.

Григорий вспомнил, как просила она не трогать ее, сыпала захлебываясь скороговоркой жальные тусклые слова, плакала; и отчего-то искрой на ветру угасла радость, не было прежнего самодовольства, как раньше, когда силком овладевал где-нибудь на гумне или в ливаде, облюбованной и заманенной туда девкой. Вспомнилось: в прошлом году на молотьбе приглянулась ему поденная работница девка. Манил ехать в степь за хлебом:

— Поедем, [Фрося] Нюрашка.

— Не поеду с тобой.

- 99 -

— А што?

— Безображишь дюже...

— Не буду, ей-богу!

— Отвяжись, а то отцу докажу.

Подстерег, [но] когда спала в амбаре одна, пришел. Нюрка вскочила, забилась в угол. Тронул рукой — завизжала хрипло и дико. Сбил с ног подножкой, побаловался и ушел. Испортил девку, ночами с той поры стали ходить к ней хуторские ребята, друг другу рассказывали, смеялись. Подговорил Гришка Митьку Коршунова, как-то вечером за гумном Нюрку избили, и завязали над головой подол юбки. Ходила девка до зари, душилась в крике, каталась по земле и вновь вставала, шла, натыкалась на гуменные плетни падая в канавы... Развязал ее ехавший с мельницы старик. Хуторные все глаза Нюрке просмеяли. Пускай, мол, подождет Нюркина мать сватов. Смеялся Гришка над тогдашней своей проделкой, а теперь вспомнил [доверчивые] ласковые на выкате Нюркины глаза, и заворочался на кровати до боли хлестнутый стыдом».

Видимо, глава эта показалась Шолохову чрезмерно натуралистичной, в невыгодном свете рисующей Григория. А главное — очень частной, не пригодной, на его взгляд, для завершения первой части романа.

Вот почему он принял решение написать новую главу, которая завершала бы первую часть. И наметил на полях отвергнутой главы план главы будущей: «гульба» на свадьбе, рассказ старого казака о подвигах «баклановцев», рассказ деда Гришки о своих подвигах...

Шолохов позже написал ее, назвав: «Вставная глава». Потом это название он зачеркнул и поставил полагающийся ей номер: 24 (в книге XXIII).

Начинается она так:

«Коршуновы прикатили на щегольской в узорах бричке, уже после того, как молодых [при]увезли [из] в церк[ви]овь».

Глава и в самом деле посвящена пьяной, бесшабашной гульбе на свадьбе, где молодежь веселилась, а старики — «каршеватый, вроде дуба-перестарка» (2, 109) «баклановец» Максим Богатырев и дед Гришака, не слыша друг друга, вспоминали былое, рассказывая о своих подвигах. Эта наполненная искрящимся юмором глава писалась, как явствует из отметки на рукописи, значительно позже остальных глав первой части — в марте 1927 г., когда уже была закончена вторая часть романа (это подтверждает и дата на полях «Вставной главы»: «28 марта 1927 года»). Как уже говорилось выше, после завершения второй части романа Шолохов приступил к переработке всей первой его части и закончил эту работу к концу марта. Об этом свидетельствует и запись на титуле первой части черновика рукописи, сделанная синим карандашом: «Окончена переработка 28/III — 27 г.». Дата окончания переработки первой части романа и написания «Вставной главы» совпадают.

Глава эта завершает рассказ о свадьбе Григория и Натальи и органически продолжает предыдущую, XXII (в рукописи — 23-ю) главу, описывающую венчание.

- 100 -

В черновиках ее впервые появляется слово «хутор», что существенно. Правда, в беловом варианте главы его нет (вычеркнутые слова взяты в скобки, вписанные выделены жирным):

Черновой текст

Беловой текст

«Передохнувшие у Коршуновых во дворе лошади добирая до хутора шли из последних сил. На ременных шлеях стекая клубилась пена, дышали [они] [лошади] с короткими хрипами. Подвыпившие кучера гнали безжалостно. Солнце свернуло с полдня, — прискакали в хутор. Пантелей Прокофьевич блистая чернью выложенной серебром бороды, держал икону божьей матери, Ильинична стояла рядом и каменно застыли тонкие ее губы».

«[Передох]Отдохнувшие у Коршуновых лошади шли добирая до мелеховского база из последних сил. На ременных шлеях стекая клубилась пена. Подвыпившие кучера гнали безжалостно.

Поезжание встретили старики. Пантелей Прокофьевич, блистая чернью выложенной сединным серебром бороды, держал икону. Ильинична стояла рядом и каменно застыли ее тонкие [ее] губы».

Беловой текст отличается от чернового: вместо «передохнувших» — «отдохнувшие» лошади; ушла фраза «дышали [они] [лошади] с короткими хрипами»; появилась фраза: «Поезжание встретили старики»; заблистала «сединным серебром» борода. И, наконец, слово «хутор», впервые появившееся было в рукописи романа, заменено словом «баз». Шолохов поначалу как бы чисто интуитивно принимает решение заменить «станицу» «хутором», — как и с именами, когда он заменяет Анисью Аксиньей или Фроську Нюркой.

Черновой текст отражает процесс выбора автором романа окончательного варианта — хутор или станица. Приведем отрывок из первой главы второй части романа, где речь идет о купце Мохове: «В смуглый кулачок, покрытый редкими глянцеви[тыми]то-черными волосами крепко зажал он [станицу] хутор Татарский и окрестные хутора». Как видим, Шолохов пишет по привычке — «станица», и тут же поправляет: «хутор».

В 24-й главе первой части романа (первоначально она называлась «вставной»), как в черновиках, так и в беловике, последовательно речь идет о «хуторе»: «Предосенняя, тоскливая синяя дрёма [особенно заметная в] сливаясь с сумерками обволакивала хутор, Дон, меловые отроги...».

Другой пример: «Ветровым шелестом — перешопотом поползла по хутору новость: “Митька Коршунов Сергея Платоныча дочку обгулял!”». А в 6 (IV) главе второй части, где рассказано о встрече Федота Бодовского со Штокманом, мы читаем уже и подробную характеристику хутора Татарского:

«— Вы откуда?

— С хутора, не тутошний.

— А с какого будете хутора?

- 101 -

— С Татарского... <...>

— Большой ваш хутор?

... Хутор-то наш? Здоровый хутор. Никак дворов триста...».

А в первой главе второй части романа хутор получил, наконец, и название: Татарский. Но это решение пришло в процессе творчества: Шолохов заменил станицу хутором тогда же, когда герои романа обрели окончательные имена.

И тот факт, что в заключительной главе первой части, и в черновом, и беловом ее вариантах впервые в романе твердо и определенно речь ведется о хуторе, а не о станице, — лишнее подтверждение тому, что главу эту Шолохов писал позже остальных глав первой части, одновременно со второй частью романа. Это еще одно подтверждение того, что Шолохов создавал свой текст, творил его, распоряжался им, то есть был полноправным его автором.

Уже говорилось, что к началу работы над второй частью романа окончательно устанавливаются все имена его главных героев, прежде всего — старшего Мелехова и Коршунова.

Мы уже отмечали, что на всем протяжении первой части отца Григория Мелехова зовут Иван Семенович [Андреевич]. И только в 18-й главе рукописи (XVII — книги), где, обиженный за Аксинью Григорий в драке метнул в Петра вилы, увидевшая это Христонина жена, кричит соседке диким голосом (цитирую по рукописи):

«— Климовна! Подбяги скажи Пянтелею-турку, что ихние робяты возле Татарского кургана вилами попоролись...».

Когда взбешенный и встревоженный Мелехов-старший прискакал на пашню, в авторской речи он именуется Иваном Семеновичем: «Иван Семенович не доезжая сажен сто придержал лошадь и потрусил рысью.

— Перепорю, сукины сыны!.. — завопил он еще издали и размотал над головою ременный арапник».

И только к 21 (XX) главе отец Григория Мелехова обретает имя Пантелея Прокофьевича, которым, по первоначальному замыслу писателя, владел его дед. После 18 главы («Пянтелей-турок») мы видим это имя уже и в авторской речи, впервые — только в 21-й главе: «Пантелей Прокофьевич ругался, сверкая серьгой и желтыми белками глаз...» — он ругал Григория, который никак не хотел забыть Аксинью. Пантелей Прокофьевич действует и во всех последующих главах романа, начиная с 22 (XXI).

Старшему Коршунову, которого первоначально звали Игнатом Федоровичем, в конце первой части Шолохов дал имя Мирона Григорьевича, да еще и переселил его с хутора в станицу. Первоначально богачи Коршуновы жили, в отличие от Мелеховых, не в станице, а как раз на хуторе Журавлеве: «Григорий не жалел ни кнута, ни лошадей и через двадцать минут станица легла сзади, над дорогой зелено закружилась степь, замаячили вблизи неподалеку выбеленные стены домов хутора Журавлева», — так описывается в 13 (16) главе рукописи поездка Григория Мелехова свататься к Коршуновым. В беловом же тексте и в книге это место читается так:

- 102 -

«Григорий не жалел ни кнута, ни лошадей, и через десять минут хутор лег сзади, у дороги зелено закружились сады последних дворов. Коршуновский просторный курень...» (2, 71).

Одновременно на полях этой страницы, помеченной 28 ноября 1926 г., Шолохов делает следующую запись:

«Свахой ехала двоюродная сестра Ильиничны — вдовая тетка Василиса, жох-баба [разбитная] [и] [круглое ее] Она первая угнездилась в бричке, и поводя круглой как арбуз головой, посмеивалась, из-под оборки губ показывала черные кривые зубы. Говаривал про нее Пан. Пр.» (51).

Но Пан[телея] Пр[окофьевича] в этой — 13 (16) — главе рукописи еще нет, он возникнет только в 21-й главе, а пока его место занимает Иван Семенович. Следовательно, запись на полях о свахе сделана Шолоховым позже, — во время переработки первой части романа, завершившейся 28 марта 1927 года.

Строго говоря, сваха была в тексте черновика с самого начала, но была она безымянной, а потому и безликой фигурой. Ради индивидуализации этого образа Шолохов и пишет на полях вставку, точнее — начало ее, потому что полностью вставка, посвященная свахе Василисе, появится лишь в беловом тексте романа. Приведем ее полностью (с сохранением орфографии рукописи):

«Свахой стала двоюродная сестра Ильиничны жох-баба, вдовая тетка Василиса. Она первая угнездилась в бричке, вертя круглой, как речной голыш головой посмеивалась, из-под оборки губ показывала кривые черные зубы.

— Ты, Васёнка, там-то не скалься, — предупредил ее Пантелей Прокофьевич. — Можешь все дело испакостить через свою пасть. Зубы-то у тебя пьяные понасажены в роте: один туда кривится, другой совсем наоборот даже...

— Эх, куманек, не за меня сватают-то. Не я женихом.

— Так-то так, а все ж таки не смеись. Дюже уж зубы-то не тово... Чернота одна, погано глядеть даже.

Василиса обижалась, а тем часом Петр расхлебенил ворота».

Далее после вставки идет переработанный автором текст главы (добавления выделены жирным):

«Григорий остался у лошадей, а Пантелей Прокофьевич захромал к крыльцу. За ним в шелесте юбок поплыла красномаковая Ильинична и Василиса неумолимо твердо спаявшая губы... <...>

— Теперича самое светок лазоревый, што же держать, аль мало перестарков в девках кулюкают, — выступила Василиса ерзая по табурету (ее колол украденный в сенцах и сунутый под кофту веник)*».

В черновике реплика про «светок лазоревый» безлична. В беловике, в устах Василисы она звучит ярче, осмысленней. В книге постраничное примечание дано в тексте, через двоеточие.

«Вставная глава», написанная Шолоховым в процессе доработки первой части книги в 1927 г., равно как и добавления к ней, ни в чем

- 103 -

не уступают по художественному уровню главам, созданным осенью 1926 г.; по манере письма и своеобразию стиля все это — подлинно шолоховская проза.

Интересно проследить последующую работу Шолохова над этой главой, сопоставив ее черновую и беловую (книжную) редакции — чтобы еще раз убедиться, как внимательно и требовательно работал Шолохов над текстом романа.

Черновой текст

Беловой текст

«Коршуновы прикатили на щегольской в узорах бричке, уже после того, как молодых [при]увезли [из] в церк[ви]овь.

[Поправившийся Петро часто выбегал] Пантелей Прокофьевич выходил за ворота, вглядывался вдоль улицы, но серая [лен] дорога, промереженная игольчатыми зарослями колючек, [не стонала немым гудом под тяжестью лошадиных копыт и бричек на железных ходах. Улица была безлюдна и скучна], была наголо вылизана безлюдьем. Петро переводил взгляд за Дон[ом]. Там приметно желтел лес, [и] вызревший махорчатый камыш устало гнулся над озерной осокой».

«Коршуновы приехали уже после того, как жениха с невестой увезли в церковь.

Пантелей Прокофьевич до этого выходил за ворота, вглядывался вдоль улицы, но серая дорога, промереженная зарослями игольчатой колючки, была наголо вылизана безлюдьем. Он переводил взгляд за Дон. Там приметно желтел лес, вызревший махорчатый камыш устало гнулся над задонским озерцом, над осокой».

Как видим, текст стал строже, но не потерял своей эмоциональности и выразительности. Правка помогает Шолохову достичь максимальной точности при минимальной затрате языковых средств. Развернутую и многословную метафору: «дорога... не стонала немым гудом под тяжестью лошадиных копыт и бричек на железных ходах. Улица была безлюдна и скучна» он заменяет одной короткой фразой: «серая дорога... была наголо вылизана безлюдьем». Это — правка мастера, взыскательно совершенствующего свой текст.

Иногда Шолохов исключает целые абзацы и куски текста. Приведем из «Вставной главы» отрывок, которому не нашлось места в беловой рукописи и в книге, — он следует за приведенным выше текстом:

«[Мимо стоявшего у ворот Петра прошла Аксинья Астахова. Петро скользнул по ней случайным невнимательным взглядом и только после того, как прошла она, вспомнил, что лицо ее необычно весело, словно пьяно. Глядя ей в [затылок] след, на подсиненый кружевной платок, накинутый на голову, [представил ее лицо] восстановил перед глазами выражение ее лица и подумал: “Скоро забыла про Гришку. Так оно и должно быть”. Анисья (курсив наш. — Ф. К.) [обогнула] завернула за угол плетня, огинавшего Мелеховский двор и [пош]

- 104 -

[по] за выбеленной стеной сарая стала спускаться к Дону. Петро заинтересовался почему она пошла к Дону не через свой двор или по проулку, степью. Он хотел пройти следом, поглядеть, но где-то в хуторе брехнула одна собака, потом другая и до слуха его донесся чуть слышный строчащий перестук колес. Петро облегченно вздохнул. Родилась и умерла в мозгах, отуманенных неперебродившим хмелем, куценькая мысль: “Шибко едут, колеса стрекочут”».

Шолохов отказался от этого текста, найдя его, по-видимому, недостаточно точным. Мы его привели еще и потому, что в начале абзаца встречаемся с Аксиньей Астаховой причем автор ставит вверху цифры, 2 и 1, означающие, что имя и фамилию героини надо поменять местами; а через несколько строк он называет Аксинью Анисьей. Эта описка — не в начальных, а в заключительной главе первой части романа, писавшейся значительно позже остальных глав. Такого рода описки возникают на уровне подсознания.

Многочисленная правка в тексте рукописи — двоякого рода. Один тип правки — не что иное, как более позднее редактирование текста при переработке или же доработке рукописи. В этом случае производятся сокращения, делаются вставки, меняются фразы, вычеркиваются или вписываются слова. Но существует и другой тип правки, возникающей непосредственно в процессе написания текста и являющейся следствием работы творческого сознания и подсознания, когда идет поиск, выбор, отбор нужных, наиболее точных и выразительных слов. Эта работа идет подчас на уровне интуиции. Такая правка, по характеристике французского текстолога М. Эспаня, есть «отражение сомнений автора, начинающего писать одно слово и тут же переделывающего его в другое...»30.

Там, где перо художника ведет вдохновение, когда он пишет о предметах ему близких, хорошо известных, когда имеет место полет творческой мысли, — такой правки может и не быть вовсе. В романе пример тому — главы, посвященные рыбалке — занятию, которое Шолохов, как известно, с детства знал и любил. В других случаях, к примеру, в главах историко-хроникальных, когда его, по собственному признанию, выраженному в письме Е. Г. Левицкой от 4 июля 1928 г., «начинает душить история», отчего меняется «характер письма»31, текст буквально испещрен авторской правкой, выдающей мучительную борьбу художника со словом.

Для наглядности демонстрируя различные типы авторской правки, приведу пример.

В черновом тексте первой части романа, который позже был переписан самим Шолоховым, предпоследняя XXII глава начинается так: «Передохнувшие у Коршуновых во дворе лошади добирая до хутора шли (слово вписано сверху строки. — Ф. К.) из последних сил».

В беловике эта фраза звучит так: «[Передох] Отдохнувшие у Коршуновых лошади шли добирая до мелеховского база из последних сил».

В окончательной же и книжной редакции та же мысль выражена так:

«Отдохнувшие у Коршуновых лошади шли, добираясь до мелеховского база, из последних сил» (2, 103).

- 105 -

Мы видим здесь все виды правки: «корректорскую», в результате которой правильно расставлены знаки препинания (с ними не всегда считался Шолохов, особенно в черновиках, да и когда переписывал текст набело); деепричастных и причастных оборотов Шолохов вообще как бы не признавал. Кроме того, диалектное «добирая до мелеховского база», повторенное им и в беловом варианте текста, заменено на литературное: «добираясь».

Редакторская правка, осуществленная при переписывании черновика самим Шолоховым, когда было снято лишнее слово «во дворе» (понятно, что лошади отдыхали у Коршуновых «во дворе», а не где-то еще), а слово «хутор» заменено на «мелеховский баз».

И, наконец, собственно авторская правка, совершаемая в процессе непосредственного написания текста — та самая авторская правка, о которой говорит французский текстолог. Шолохов начинает фразу так, как она была написана в черновике: «Передохнувшие у Коршуновых лошади...», но написав начало слова «[Передох]», он тут же вычеркивает его и заменяет на «Отдохнувшие».

Подобной правки, выражающей процесс творчества, в беловом варианте, естественно, немного. И это понятно: переписка есть действие во многом механическое. Но в черновиках романа подобная правка, возникающая непосредственно в процессе написания текста, преобладает. Прослеживая ее, погружаешься в совершенно особую атмосферу, наполненную, если можно так выразиться, личностной аурой автора, бесконечным поиском слов, фраз, тропов, образов, наиболее адекватно и точно выражающих авторскую мысль. Атмосфера самой рукописи, особенно черновых вариантов настолько выразительна и безусловна, что делает абсурдным самое предположение, будто перед нами текст, написанный кем-то другим и лишь «переписанный» Шолоховым.

В этом может убедиться каждый, кто внимательно вчитается в черновики рукописи, в те вставки и фрагменты, которыми она обогащена.

ОБ «ИКРЕ», «ТАВРИЧАНАХ» И «АРЕСТОВАННЫХ ЩАХ»

Рукопись второй части романа, которая, судя по авторской ремарке синим карандашом на ее титульной странице, была «окончена переработкой» 31 июля 1927 г., состояла из 93 страниц черновика и 110 беловика, в котором 31 страница переписана рукой автора. Но, помимо этих 203 страниц, рукопись включает еще три не пронумерованных страницы вставок и дополнений, сделанных Шолоховым в процессе переработки текста. Вставки же, как правило, пронумерованы, и прямо связаны с теми прогностическими замечаниями и пожеланиями самому себе, которые оставил Шолохов на полях рукописи.

На полях страницы 2 второй части романа читаем: «Про Лизу, воспитание детей и образов[ание]. Серг. Пл.». Это пожелание реализовано: частично — с помощью вставки № 1, частично — в тексте.

- 106 -

Во вставке № 1 читаем: «Без глаза росли дети. Нечуткая Анна Ивановна не пыталась проникать в тайники детских душ, не до этого было за большим хозяйством; оттого и выросли [дети] [они] брат с сестрой [не] чужие друг другу разные по характерам, не похожие на родных — Владимир рос замкнутым, [и] вялым, с исподлобным взглядом и недетской серьезностью. Лиза, вращавшаяся в обществе горничной и кухарки, распутной, [бабенки] виды видевшей бабенки, рано глянула на изнанку жизни. Женщины будили в [девочке] ней нездоровое любопытство и она — тогда еще угловатый застенчивый подросток, — предоставленная самой себе росла, как [дикое] в лесу куст [волчьей] дикой волчьей ягоды. Стекали неторопливые года. Старое, — как водится, — старилось; молодое росло зеленями».

На полях пятой страницы первой главы второй части от 20 числа — еще одна пометка: «О гостях Серг. Пл. и икре». И действительно, в авторской вставке № 3 читаем:

«Изредка в большие праздники любил Сергей Платонович пустить пыль в глаза. Созывал гостей и угощал дорогими винами, свежей осетровой икрой, ради этого случая выписанной из Батайска, лучшими закусками. В остальное время жил скупо, во-многом узко. Единственное в чем не отказывал себе, это в книгах. Любил Сергей Платонович читать и до всего доходить собственным, цепким, как повитель умом».

На полях 24 страницы 3-й главы второй части «Тихого Дона» (в книге — глава V) — следующая запись, сделанная Шолоховым крупно, синим карандашом: «Коротко о нац. розни: казаки — хохлы». Эта глава была посвящена драке на мельнице, и, перечитав ее в процессе переработки второй части, Шолохов увидел, что повествованию недостает общего взгляда на проблему. Вот почему писатель делит уже написанную главу на две части и, разделив их жирной синей чертой, ставит на полях: «Глава 8», начиная эту новую (в книге VI) главу «Вставкой № 5»:

«С давних пор велось так: если по дороге на Миллерово ехал казак один, без товарищей, то стоило ему при встрече с хохлами (их слободы начинались от хутора Нижне-Яблоновского и тянулись [до] вплоть до Миллерово на 75 вест) [огрызнуться] не уступить дорогу и хохлы избивали его. Оттого ездили на станцию по нескольку подвод [сразу] вместе и тогда уже [При] встречаясь с хохлами в степи не боялись [оп] вступить в перебранку.

— Эй, хохол! Дорогу давай! На казачьей земле живешь, сволочуга, да ишо дорогу уступить не хочешь!

Не сладко бывало и хохлам привозившим к Дону на парамоновскую ссыпку пшеницу. Тут драки начинались [только пото] без [повода и] всякой причины, просто потому, что [не одно столетие] — хохол, а раз хохол — надо бить. [И]. Не одно столетие назад заботливая рука посеяла на казачьей земле [национальную рознь] семена национальной розни, растила и холила их и семена гнали богатые всходы: в драках лилась на землю Донскую голубая [казачь] казачья кровь хозяев и алая — воронежских пришельцев — москалей и хохлов».

- 107 -

Этот текст почти в том же виде перенесен автором в беловой вариант. Однако впоследствии, видимо, в процессе редактирования, он претерпел изменения. Вероятно, редактор почти везде заменил «хохлов» «украинцами», и взамен «...в драках лилась на землю Донскую голубая казачья кровь хозяев и алая — воронежских пришельцев — москалей и хохлов» стало: «...в драках лилась на землю кровь хозяев и пришельцев — русских, украинцев» (2, 147).

На полях 38 страницы Шолохов вновь возвращается к этой теме и записывает для себя: «О тавричанах и казаках. Науке о хлебопашестве и работе». За этой прогностической записью, сделанной крупно синим карандашом и перечеркнутой автором, стояла какая-то дорогая для Шолохова мысль, важное напоминание себе. Сделана эта запись на полях страницы, никакого отношения к взаимоотношениям тавричан и казаков не имеющей. Это была запись для памяти, чтобы вернуться к развитию этой мысли в будущем. Почему-то писатель к ней не вернулся. Нет в романе прямого развития мысли о «тавричанах» и «науке о хлебопашестве». Однако и эта запись имеет прямое отношение к проблеме авторства романа, поскольку предполагает вопрос: а кто такие «тавричане»? В главе V второй части на мельнице казаки дерутся не просто с украинцами или «хохлами» — с «тавричанами». Но откуда «тавричане» на Дону? Ведь Таврия — название Крымского полуострова. В XIX — начале XX вв. в Таврию включались также районы Южной Украины, входившие в Таврическую губернию.

Ни у Крюкова, ни у Севского (Краснушкина) или Родионова, ни у других донских писателей этого слова нет. Но это слово есть у Шолохова в «Донских рассказах», в повести «Путь-дороженька»: «На прогоне, возле часовни, узлом сходятся дороги с хуторов, таврических участков, соседних выселков» (1, 80). И к ним авторская сноска: «Тавричанами называли на Дону украинцев, чьи предки были по приказу Екатерины II переселены из южных, соседних с Крымом (Таврией) мест» (1, 80).

Так возникает еще одна ниточка от «Донских рассказов» к «Тихому Дону».

Далее, на полях страницы 30 той же главы читаем: «Анекдот про атамана и его дружбу с царем». На данной странице речь идет совсем о другом, — Христоня рассказывает очередную свою байку о том, как он служил в царской охране и как студенты подарили ему портрет Карла Маркса. Работая над этой потешной сценой, Шолохов и вспоминает еще один «анекдот» — о дружбе атамана с царем — и помечает «зарубку» для памяти на полях. А в следующей главе (VII — в печатном тексте, 9 — в рукописи) читаем наполненный юмором рассказ об «одногодке Пантелея Прокофьевича» Авдеиче по кличке Брёх, который «на службу пошел Синилиным, а вернулся — Брёхом». Любопытно наблюдать, как оттачивает Шолохов свою фразу. Поначалу она звучит так: «... не стареющий, залитой румянцем Авдеич, по кличке Брёх». Эта фраза после правки (выделено жирным) звучит так: «...не стареющий, вечно налитый как яблоко-антоновка румянцем Авдеич, по кличке Брёх». Брёх и рассказывает

- 108 -

гогочущим казакам «анекдот о дружбе атамана с царем», — только вместо атамана он подставил себя: «Марея Федоровна, Марея Федоровна! Вставай скорей, ставь самовар, Иван Авдеич приехал!» (2, 153).

На полях следующей страницы синим карандашом — две пометки: «Следователь забыл про Штокмана». И — «дырка на подбородке у Ив.[ана] Алекс.[еевича]». На этой странице действительно идет повествование о Штокмане и Иване Алексеевиче, об их сборах и разговорах у Лукешки косой, о работе Штокмана с казаками:

«В завалюхе Лукешки косой после долгого [отб] отсева и отбора образова[ся]лось [кружок] ядро человек в десять казаков. Штокман был [головкой] сердцевиной [доступно] упрямо [шел] двигался [Штокман] он к одному ему известной цели. Точил, как червь древе[ный]сину, нехитрые [мысли] [прежние] понятия и навыки, внушал к [порядкам и царским законам] существующему строю отвращение и ненависть. Вначале натыкался на холодную сталь недоверия, но не отходил, а прогрызал... [Положил личинку недовольства и кто бы знал про то, что через четыре года выпростается из одряхлевших стенок личинки этой крепкий и живущой зародыш]».

Последняя фраза — о «личинке», превратившейся в 1917 г., четыре года спустя, в «живущой зародыш», опять-таки носит прогностический характер. Хотя фраза эта и не вошла в окончательный текст романа, но она свидетельствует: работая над второй частью романа, Шолохов уже думал о его дальнейшем развитии, о том, что он приведет своих героев в революцию.

А что означают заметки о следователе, который «забыл про Штокмана» и о «дырке» на подбородке Ивана Алексеевича? Последнее — просто записанная для памяти портретная деталь, пришедшая в этот момент в голову Шолохову, которая всплывет позже, аж в четвертой части второй книги, где Валет смотрит «на крутой подбородок Ивана Алексеевича, на глубокую круглую ямку, приходившуюся как раз под срединой нижней губы» (3, 31).

Следователь, «забывший про Штокмана», действительно, после визита к Штокману из-за драки на мельнице, — на какое-то время «забыл» о нем. Между тем визит следователя к Штокману заканчивался словами:

«— Я вам посоветую уехать отсюда... — и про себя: — Впрочем, я сам постараюсь об этом» (2, 147).

Шолохов как бы напоминал себе об этом обещании следователя. И в первой же главе следующей, третьей части следователь возникает вновь, чтобы арестовать Штокмана.

Как видим, каждая, казалось бы, самая малозначительная пометка на полях рукописи романа полна смысла, раскрывающего лабораторию творческой работы Шолохова над текстом.

На 91-й странице заключительной главы второй части — еще одна пометка для памяти: «Порез бритвой офицера на щеке». А в конце главы, где Григорий Мелехов представил на обозрение пристава свои скромные, обязательные для призыва на службу казацкие пожитки, читаем:

- 109 -

«— Кэк смэтришь? Кэк смэтришь, казак? — щека его с присохшим у скулы бритвенным порезом [у скулы его] зарумянела сверху донизу».

На 2-й странице 1-й главы третьей части — синим карандашом сделана запись: «Отарщики. Стан. Жеребцы». Она никак не связана с текстом данной главы, а имеет отношение к главам II и III шестой части романа, где рассказывается, как попавший в руки белых казаков Михаил Кошевой назначается отарщиком в далекий стан. Взбесившийся от ужасающей грозы табун жеребцов в бешеном намете едва не растоптал Кошевого: «Он уцелел только чудом: косяк основной массой шел правее его...» (4, 40).

Еще одна загадочная пометка на полях 56 страницы 11-й (X) главы — «Арестовывают борщ», — опять-таки вне всякой связи с текстом этой страницы. Борщ (в тексте романа — щи) действительно «арестуют» — но только значительно позже: уже в следующей, второй книге, в IV главе четвертой части романа. Приведем эту сцену, как она создавалась М. Шолоховым, по черновой рукописи:

«В этот день случай втянул Григория в неприятную историю. В полдень, как всегда, с той стороны холма остановилась подъехавшая полевая кухня [и взводы поочередно пошли по ходам сообщения к кухне за пищей]. [По наряду пришлось] [для третьего взвода ходил] К ней по ходам сообщения [потекли взводы] обгоняя друг друга заторопились казаки. Для третьего взвода за пищей ходил Мишка Кошевой. На длинной палке он принес снизку дымящихся котелков и едва лишь вошел в землянку крикнул:

— Так нельзя братушки! Што же это, аль мы собаки?

— Ты об чем? — спросил Чубатый.

— Дохлиной нас кормят! — возмущенно крикнул Кошевой. Он [потряс] [золотистым] [головою] кивком откинул назад [чу] золотистый чуб, [казавшийся дикой] похожий на заплетенную гроздь дикого хмеля, и ставя на нары котелки, кося на Чубатого глазом, предложил: — Понюхай, чем щи воняют».

Обнаружив в щах червей, казаки принимают решение:

«— Зараз арестуем эти щи и к сотенному...».

Приведенные и многие другие заметки на полях рукописи «Тихого Дона» интересны тем, что они позволяют зримо воссоздать процесс авторской работы Шолохова над текстом романа. Как мы видели, работая над той или другой очередной главой, писатель «уходил мыслью вперед», прозревая те или иные моменты действия в последующих главах и частях своего романа.

ДВА ПЛАСТА ПРОЗЫ

Исследование чернового текста рукописи и заметок на ее полях убеждают нас в справедливости выдвинутого нами ранее утверждения, что вторая книга романа «Тихий Дон» в значительной своей части была написана (вспомним слова самого Шолохова) раньше первой, что для ее создания писатель воспользовался теми главами повести

- 110 -

«Донщина» и первоначального варианта романа «Тихий Дон», который создавался им в 1925 г. В этом плане в тексте второй книги романа и особенно в ее четвертой части явственно просматриваются два пласта прозы, не всегда состыковывающиеся друг с другом достаточно органично. С этим же связано и большое количество вставок — все они сосредоточены на 9 непронумерованных страницах шолоховского текста, приложенных к черновику 4-й главы и которые можно принять за абстрактные авторские «заготовки». При пристальном их изучении становится ясно, что практически все эти вставки использованы автором в четвертой главе (при переводе ее из чернового в беловой вариант). Только, в отличие от вставок предыдущей части романа, они не всегда имеют номера и ссылку на те страницы рукописи, где они вошли в текст.

Вчитаемся хотя бы в некоторые из этих вставок.

Первая из них — на странице 68, и связана она с лихой казачьей песней в вагоне: «В соседнем вагоне двухрядка хрипя мехами, резала “казачка́”. По досчатому полу безжалостно цокали каблуки казенных сапог, кто-то дурным голосом вякал, голосил...».

И дальше идет текст частушки, выписанный Шолоховым на листе «заготовок». Очевидно, что Шолохов записывает его по памяти, уточняя и варьируя строчки. Вначале — три строки:

«Ишь ты! Што мне ты?..
Тесны царски хомуты.
Казакам натерли шеи».

После этого — зачеркнутое: «[Эх ты — подхва]» и — снова: «[Другой подхватывал]». Идет поиск продолжения песни:

«Эх [ты] вы [Да што ты?..]
Эх вы горьки хлопоты
[Хло̀поты... хло̀поты]
Тесны царски хомуты!
Казаченькам шеи труть,
Ни вздохнуть, ни воздохнуть!
Пугачев [по Дон] по Дону кличет
По низовьям шарит, зычет
Атаманы, казаки!..

Третий забивая [слова] голос второго несу²разно тонк[им]ой [голосом] скороговоркой вере¹щал:

Царю верой-правдой служим
Сыпь, жги, говори!
По своим жалмеркам тужим».

Эта вставка будет включена Шолоховым в текст 8 главы на 68 странице рукописи.

Позже он добавит к этому тексту (на полях черновика) еще одно четверостишие:

- 111 -

Фрагмент страницы рукописи «Тихого Дона».

Фрагмент страницы рукописи «Тихого Дона».

«Царю верой-правдой служим
По своим жалмеркам тужим
Баб найдем — тужить не будем
А царю м... полудим.
— Но-но, ты брат?..»

В черновике эта плясовая песня, которую казаки исполняют в вагоне поезда под безжалостный цокот казенных сапог, завершалась следующим речитативом: «Эух! Ух! Ух! Ха!.. Ха-ха-хи-ха-ху-ха-ха! Никудышная сноха! Дюже спереду плоха! И гола-то, и плоха, осклизнется и блоха. Ух ты!»

- 112 -

В книжном издании романа песенный текст выглядит так (жирным выделены новые слова):

«Эх, вы горьки хлопоты,
Тесны царски хомуты!
Казаченькам выи труть —
Ни вздохнуть, ни воздохнуть.
Пугачев по Дону кличет,
По низовьям голи зычет:
“Атаманы, казаки!..

Второй, заливая голос первого, верещал несуразно тонкой скороговоркой:

Царю верой-правдой служим,
По своим жалмеркам тужим
Баб найдем — тужить не будем,
А царю ... полудим,
Ой, сыпь! Ой жги!..
У-ух! Ух! Ух! Ха!
Ха-ха-хи-хо-ху-ха-ха» (3, 93).

«Никудышная сноха! Дюже спереду плоха! И гола-то, и плоха! Осклизнется и блоха» — ушло из текста песни. Вместо «шеи» Шолохов поставил: «выи» («Казаченькам выи труть»); вместо «По низовьям шарит, зычет», — «По низовьям голи зычет». И, наконец, видимо целомудренный редактор убрал «м...», заменив его отточием, — на волю читательской фантазии.

Как видим, Шолохов активно работал и с текстом песни, усиливая ее социальное звучание.

Многие «заготовки», встречающиеся на ненумерованных страницах в приложении к четвертой части романа, свидетельствуют о непрекращающейся работе Шолохова над языком романа. Сравним два описания присяжного поверенного. Первое — на странице, где, в основном росписи Шолохова, читаем: «Маленький, изящно одетый член городской думы на долю которого выпало встречать казаков, Пр[исяжный] пов[еренный] по профессии».

И — ниже:

«Член городского [сов] думы по профессии пр[исяжный] пов[еренный], на долю которого выпало встречать казаков».

А поперек страницы — еще одна запись:

«В армиях [тяжелый] вызревший [чугунный] гнев [тя] плавился [гнев] и вскипал как вода в роднике выметываемая ключами».

Ясно, что перед нами — варианты отдельных характеристик и даже фраз. И, действительно, мы встречаем их в главе X на странице 72 рукописи, в описании прибытия в Петербург казачьего полка: «... Армии по-разному встречали временного правителя республики Керенского, фронт вскипал, как выметываемая ключами вода в роднике». В конечной редакции текст претерпел новые изменения: «...Армии по-разному встречали временного правителя республики Керенского и, понукаемые его истерическими криками, спотыкались

- 113 -

в июньском наступлении; в армиях вызревший гнев плавился и вскипал, как вода в роднике, выметываемая глубинными ключами...» (3, 100).

В той же главе X — в ее книжном варианте — встречаем и «маленького, изящно одетого члена городской думы». Листницкий осматривает предложенное казакам на постой жилье — как первоначально сказано в рукописи, — «в сопровождении представителя гражданской власти». Но слова «гражданской власти» зачеркнуты, а поверх них написано: «в сопровождении маленького, изящно одетого гражданина — представителя Городского управления, на долю которого выпало встречать казаков». Этот текст без изменений оставлен в книге.

Мы встретимся с «маленьким изящно одетым гражданином» еще и в другой ситуации.

На другой странице «заготовок» к 4-й части читаем следующую запись: «Тот обежал рисунок расторопно-мышастыми глазками, страшно засопел: [и так налился] кровь так густо кинулась ему в лицо, [так] что даже крахмальный воротник сорочки словно порозовел на нем».

К чему относятся эти строки, этот образ, к которому как бы примеривается Шолохов?

Осматривая помещение, где должны разместиться казаки, вместе с представителем «гражданских властей», Листницкий видит на стене рисунок — оскаленную собачью голову и метлу.

«— Что это? — подрожав бровями, спросил Листницкий у сопровождающего его представителя [городского самоуправления].

[Маленький, изящно одетый присяжный поверенный с выкоханной бородкой и мышасто-расторопными глазками, на долю которого выпало встречать казаков, подпрыгнул, [и] разглядывая рисунок страшно [запыхтел] засопел]:

— Простите, господин офицер... Злоумышленная рука...».

Приведем эту сцену в окончательной — книжной редакции:

«— Что это? — подрожав бровями спросил Листницкий у сопровождавшего его представителя.

Тот обежал рисунок расторопно-мышастыми глазами, страшно засопел. Кровь так густо кинулась ему в лицо, что даже крахмальный воротник сорочки словно порозовел на нем...» (3, 101).

В той же X главе есть одна вставка, крайне важная для понимания характера Листницкого, точнее — не «вставка», а переписанный с черновика и переработанный новый вариант текста. Рукопись до такой степени была исчеркана и исправлена, что машинистке было трудно ее прочитать, и Шолохов перебелил ее на отдельной странице.

Попытаемся прочитать этот текст, выявив правку Шолохова, и соотнести его с новым вариантом. Выделим жирным внесенные в черновой текст поправки и слова черновика, не вошедшие в новый текст.

- 114 -

Черновой текст

Текст вставки

«Бледнея, с глубочайшей волнующей яркостью вспомнил он пасмурный февральский день, бывший губернаторский дом в Могилеве, на берегу Днепра, решетчатую тесьму огорожи, небольшую толпу из военных, чинов Ставки, штатских, крытый автомобиль и царя, откинувшегося на спинку сидения, обуглившееся лицо его за стеклом с каким-то фиолетовым оттенком, косой черный полукруг папахи [и бледн], формы стражи и рука. Стиснув зубы Листницкий почти бежал мимо изумленно оглядывавшихся на него людей, в глазах его падала от края черной папахи царская рука, отдававшая честь...».

«Бледнея, с глубочайшей волнующей яркостью воскресил он в памяти [неяркий] февральский [день] богатый красками [вечер] исход дня, губернаторский дом в Могилеве, чугунную [огоро] запотевшую от мороза огорожу и снег по ту сторону ее, [снег] испещренный червонными бликами [морозно-дымного] низкого [солнца], покрытого морозно-дымчатым флером солнца. За покатым овалом Днепра небо крашено лазурью, киноварью, ржавой позолотой, каждый штрих на горизонте так [тонок нежнейше] неосязаемо воздушен, что больно касаться взглядом. У выезда небольшая толпа из чинов ставки, военных, штатских... [С болезненно заостренным вниманием Листницкий остановил мы]. Выезжающий крытый автомобиль, за стеклом, кажется, Дидерикс и царь, откинувшийся на спинку сиденья, обуглившееся лицо его с каким-то фиолетовым оттенком. По бледному лбу косой черный полукруг папахи, формы казачьей конвойной стражи.

Листницкий почти бежал мимо изумленно оглядывавшихся на него людей. В глазах его падала от края черной папахи царская рука, отдававшая честь, в ушах звенел бесшумный холостой ход отъезжающей машины и унизительное [молчание] безмолвие [толпы] толпы, молчанием провожавшей последнего императора».

Беловой текст вставки практически без изменений вошел в беловую рукопись четвертой части второй книги. В журнальном варианте было сделано уточнение: взамен Дидерикса — Дитерихс, такова была фамилия царского генерала. Но, поскольку генерал Дитерихс — с июня 1917 г. генерал-квартирмейстер Ставки — в Могилеве не был, — в книжном издании Шолохов вносит еще одно уточнение: отрекшегося государя сопровождает министр двора и уделов, канцлер Империи граф Фредерикс.

- 115 -

Мысленное прощание Листницкого с царем — одна из самых впечатляющих страниц романа. «Заготовки», записанные на девяти ненумерованных страницах, позволяют проникнуть в самую глубину творческой лаборатории писателя.

Не все они вошли в окончательный текст романа. На той же странице, где речь идет о реакции «представителя» городской управы на крамольный рисунок, читаем:

«Бывший студент Боярышкин, последовательно юнкер Новочеркасского военного училища, [хорунжий] взводный офицер одного из казачьих полков, полковой адъютант и офицер для особых поручений при штабе дивизии в начале 17-го года был прикомандирован к штабу походного бат.».

Вероятно, Шолохов планировал включить Боярышкина — эпизодического персонажа из окружения Елизаветы Моховой — в дальнейшее действие романа. Но этого не случилось: ни этой фразы, ни самого Боярышкина на страницах романа мы не встречаем (он упоминается только в первых главах романа и во вставной новелле о студенте-вольноопределяющемся, которого Боярышкин познакомил с Лизой). Впрочем, на этой же самой странице в таблице, где Шолохов расписал главы из первого варианта романа, использованные им в четвертой части, напротив главы 14, слева (а не справа, где записаны все остальные фамилии), стоит: Боярышкин.

Здесь же синим карандашом записано: «Корнилов колеблется. Разговор с Калединым (Гл. 14)». Что это значит?

Взаимоотношениям Корнилова и Каледина посвящена вся 14-я глава. Ненумерованный лист с «заготовками» позволяет нам раскрыть сложную технологию работы Шолохова над 4-й частью романа, в основе которой, как мы считаем, первый вариант «Тихого Дона», написанный в 1925 году. Однако Шолохов постоянно дополнял, дорабатывал и перерабатывал этот текст и то, что мы называем «заготовками», в большинстве своем — не что иное, как черновики тех «вставок» и «связок» в ранее написанный текст, которые Шолохов писал уже в 1926 г.

Особенно значительной переработке подверглась четырнадцатая — ключевая для повествования — глава четвертой части романа. В приведенной ранее таблице глав первоначального варианта, использованных для второй книги романа, против тринадцатой и четырнадцатой глав стоит фамилия: Корнилов. Следовательно, Корнилов уже действовал в этих главах в тексте 1925 г., но, видимо, в масштабе, не устраивавшем Шолохова. Теперь он пишет фактически новое начало и новый конец этой главы, называя их «вставками». В действительности же это — черновики, с которых в значительной степени переписан беловой текст четырнадцатой главы.

К этому тексту и относится ремарка Шолохова: «Корнилов колеблется. Разговор с Калединым (Гл. 14)». Разговор этот продолжительный, и мы не можем привести его здесь полностью, хотя это было бы весьма показательно, поскольку и страницы черновика, и «вставки» буквально испещрены шолоховской правкой, свидетельствующей, насколько трудно давался ему этот текст. Невольно вспоминается признание писателя:

- 116 -

«Наиболее трудно и неудачно, с моей точки зрения, получилось с историко-описательной стороной. Для меня эта область — хроникально-историческая — чужеродна. Здесь мои возможности ограничены. Фантазию приходится взнуздывать»32.

Глава четырнадцатая второй книги романа — наиболее убедительное доказательство того, что взятый за основу текст 1925 г. особенно глубоко перерабатывался и дописывался Шолоховым. Это и составило содержание столь обширных вставок, большинство которых возникло именно в процессе работы писателя над черновиками, написанными ранее.

В черновиках 4-й части, например, мы находим две страницы под номером 73, посвященных описанию приема казаков петроградцами. На одной из них рукою автора: «Переписать».

Приведем этот «забракованный» Шолоховым текст: «Лощеная публика, наводнившая тротуары: она встречала разъезды радостным гулом; люди в котелках и соломенных шляпах хватались за стремена, мочились теплой слюной, отрыгивали животной радостью:

— Избавители! Казачки! Донцы!.. Ур-р-ра донцам!.. Да здравствуют блюстители законности!..

На окраинах, в переулках, возле лобастых фабричных корпусов — иное: ненавидящие глаза, плотно сомкнутые губы, неуверенная походка навстречу, а сзади — горячий свист, крики:

— Стыдно!.. Опричники!.. Холуи буржуйские!.. Гады!..».

Столь прямолинейный текст, да еще с фразами типа «мочились теплой слюной» Шолохов не счел возможным сохранить в романе.

Вторая 73-я страница, с уже переписанным текстом, посвящена встрече казаков с петроградцами, но она написана по-другому, отнюдь не так прямолинейно, как отвергнутый вариант.

От первого текста остался только мотив опричнины в виде начертанного кем-то на стене рисунка — собачья голова и метла, да живописное описание горожан, наводнивших улицы: «Густая толпа пенилась мужскими соломенными шляпами, котелками, кепками, изысканно-простыми и нарядными шляпками женщин...». Как видим, в окончательном тексте описания встречи остались только соломенные шляпы и котелки.

Подобное зримое, подчас противоречивое зарождение образа позволяет выявить многие «заготовки» Шолохова на этих страницах, приложенных к четвертой части романа.

Вот первая запись только еще зарождающегося в воображении автора зрительного образа, увиденного его «внутренним взглядом»:

[«Вспомнил одну встречу: летний серенький вечер. Он идет по бульвару. На крайней у конца на скамье — щуплая фигурка девочки»]. Зачеркнуто.

Следующая запись:

[«Улыбаясь с профессиональной заученностью и встала совсем по детски, беспомощно и тяжко [плача] заплакала, сгорбившись, прижавшись головой к локтю Бунчука...»] И снова зачеркнуто.

Шолохов как бы нащупывает образ, постепенно разворачивает его:

- 117 -

«И еще вспомнил 12-летнюю Лушу, дочь убитого на войне петроградского рабочего-металлиста, приятеля, с которым некогда вместе работали в Туле; [вспомнил ее такой, какой видел в последний раз, месяц назад, на бульварной скамье]. Вечером шел по бульвару. Она этот угловатый, щуплый подросток, сидела на крайней скамье, ухарски [закинув] раскинув тоненькие [полудетские] ноги. На увядшем лице ее — усталые глаза, [и] горечь в углах накрашенных, удлиненных преждевременной зрелостью губ. “— Не узнаете, дяденка?” — хрипло спросила она, улы²баясь непро¹извольно с профессиональной заученностью, и встала, совсем по детски беспомощно и горько заплакала, сгорбясь, прижимаясь головой к локтю Бунчука».

Эту «вставку» почти без изменений мы читаем в посвященной Бунчуку XVI главе опубликованного в журнале и в книге текста.

На той же странице «заготовок» дальше читаем:

«[Под влиянием Штокмана] Обрабатывая его думал в свое время Осип Давыдович Штокман “Слезет с тебя вот это брат национальное гнильцо, обшелушится, [а там посмотрим] и будешь ты куском добротной человеческой стали, [такой вот материал нужен] крупинкой в общем массиве партии, [рабочему классу, революции]. А гнильцо обгорит, слезет, [со ст] на выплавке, [ведь] неизбежно выгорает все, что ненужно, [таков уже закон...]” — думал так Осип Давыдович и не ошибся: [хотя и закатали] упекли его в Сибирь, но [видел он, как выгорало на Иване Алексеевиче “гнильцо”] выварившись в зажженном огне...».

На следующей странице «заготовок» Шолохов вновь возвращается к этой теме:

«Обрабатывая его думал в свое время Штокман Осип Давыдович: “Слезет с тебя, Иван, вот это дрянное национальное гнильцо, обшелушится и будешь ты [непременно будешь] кусочком добротной человеческой стали, крупинкой в общем массиве нашей партии. А гнильцо обгорит, слезет. При выплавке неизбежно выгорает все, [что] ненужное”, — думал так, и не ошибся: выварился Иван Алексеевич в собственных думках [после того, как потеряли Штокмана], выползневой шкуркой слезло с него [гниль] то, что называл Штокман “гнильцом” и хотя и был он где-то [в стороне] вне партии, снаружи ее, но [уже] буйным, молодым побегом потянулся к ней, с болью переживал свое одиночество, [хороший] Большевик из него [вырабатывался] выкристаллизовывался [бунтарь] надежный, прожженный прочной к старому ненавистью».

Таким образом, Шолохов выверяет каждое слово, каждую строчку, тщательно прописывает текст, чтобы затем отказаться от него: эта вставка в таком виде в окончательный текст романа так и не вошла.

Зато вошла другая вставка из «заготовок»:

«Помолчав тихонько спросил: — А [скажи] ты знаешь, Ленин, он из каких будет?

— Русский?

— Хо?

— Я тебе говорю.

- 118 -

— Нет, браток, ты, видать, плохо об нем знаешь. Он [сам] из наших донских казаков. Понял. Болтают, будто Сальского он округа, станицы Великокняжеской, батареец. Оно и подходяща личность у нево вроде калмыцкая, али казачья. Скулья [у нево] здоровые и опять же глаза...

— Откуда ты знаешь?

— Гуторили промеж себя казаки, слыхал.

— Нет, Чикмасов, он — русский, [кажется] Симбирской губернии рожак.

— Не. Не поверю. А очень даже просто не поверю. Пугач из казаков? А Степан Разин? А Ермак? То-то и оно... Все, какие [народ] беднеющий народ [за собой] на царей поднимали, все из казаков. А ты говоришь Сибирской губернии. Даже обидно от тебя, Митрич, слыхать такое.

Бунчук улыбаясь спросил:

— Так говорят что казак?

— Казак он и есть. Нашево брата не обманешь. Как на личность глазами кину [гляну], — сразу опознаю».

Дальнейший текст буквально втиснут, вписан мелким почерком на полях:

«Диву даюсь я, и мы тут промеж себя [уж] до драки спорили, [отк] ежли он Ленин нашевский казак, батареец, то откель он мог такую большую науку почерпнуть? [У нас брешут], будто он в Германском плену [все] обучился, и как все науки прошел и зачал».

Однако в черновике четвертой части этих абзацев, посвященных Ленину, нет. Они были внесены сразу в беловик и в печатный текст с серьезными изменениями.

По всей вероятности, легенда о казачьем происхождении Ленина была написана Шолоховым позже и не придумана им, а взята из ростовского еженедельника «Донская волна». Здесь в номере 11 от 19 августа 1918 года был напечатан рассказ некоего П. И. Ковалева — члена Совета Союза Казачьих войск — о визите в Смольный в ноябре 1917 года группы казаков — делегатов «Союза казачьих войск».

«Нам сообщили, что нашу делегацию примет сам Ленин. Нас ввели в средней величины комнату и сказали:

— Подождите здесь, сейчас о вас доложат.

Не успели мы как следует оглядеться, как к нам приблизилась довольно невзрачная фигура и стала здороваться.

— С кем имею честь? — начал было я.

— Ленин-Ульянов, моя фамилия Ленин, — скороговоркой ответил подошедший.

— Правда ли, что вы по происхождению — донской казак? — спросил кто-то от нас Ленина.

— Что вы, что вы — поспешил отказаться глава России, — ничуть не бывало, я — симбирский дворянин»33.

Эта публикация в «белогвардейской» «Донской волне», где на обложке — рисованный портрет походного генерала П. Х. Попова — одного из действующих лиц «Тихого Дона», свидетельствует, что слухи о казацком происхождении Ленина курсировали в казачьей среде.

- 119 -

По соображениям места мы не можем приводить все развернутые, подчас подробно, картины, вставки, которые пишет Шолохов, перерабатывая текст 1925 г. во вторую книгу романа. Обратим лишь внимание читателя на «Вставку № 2» на странице 109, посвященную Бунчуку и его встрече с есаулом Калмыковым:

«[Он] Обходя состав навстречу Бунчуку шел офицер в шинели и высоких обляпанных грязью сапогах, Бунчук угадал есаула Калмыкова, чуть замедлил шаг, выжидая. [Калмыков] Они сошлись. Калмыков остановился, холодно блеснул косыми горячими глазами.

— Хорунжий Бунчук? [Ты] На свободе? Прости, руки я тебе не подам — он презрительно сжал [красивые] губы, сунул руки в карманы шинели.

— Я и не собираюсь протягивать тебе руку, ты поспешил [побледнел Бунчук] насмешливо отозвался Бунчук.

— Ты что же спасаешь здесь шкуру? Или... приехал из Петрограда? Не от душки ли Керенского?

— Это что — допрос?

— Законное любопытство к судьбе некогда дезертировавшего сослуживца.

Бунчук затаив усмешку пожал плечами.

— Могу тебя успокоить, я приехал сюда не от Керенского.

— Но ведь вы же сейчас перед лицом надвигающейся опасности трогательно единитесь. Итак все же, кто ты? Погон нет, шинель солдатская... — Калмыков, шевеля ноздрями, презрительно и сожалеюще оглядел сутуловатую фигуру Бунчука. — Политический коммивояжер? Угадал? — не дожидаясь ответа, повернулся размашисто зашагал».

Далее — в продолжение «вставки № 2» — зачеркнутый Шолоховым ответ Бунчука:

[« — Ты по-прежнему блещешь присущим тебе офицерским остроумием, но меня обидеть трудно. А потом вообще не советую тебе наскакивать. Я ведь плебейских кровей, вместо того, чтобы бросить под ноги тебе перчатку просто могу искровянить тебе благородную морду... Конфуз один выйдет.

Калмыков бледнел, шевелил ноздрями, не выдержав [крикнул] захлебнулся шепотом:

— [Ах, ты] подлец ты, подлец! Хам ты!.. Ты бежал с фронта, предатель! Что ты здесь делаешь? За сколько тебя купили, мерзавец? Боль-ше-вик! [Он повернулся, и пошел размашисто зашагал]».

Исключая вычеркнутый, скорее всего, по причине чрезмерной грубости, приведенный выше абзац, «вставка № 2» почти без изменений вошла в окончательный текст второй книги.

И еще одна вставка в эту главу, обращенная к Дугину, помеченная в тексте черновика и на полях «заготовки» двумя крестиками:

«[К таких] Таких как Калмыков [ни капли жалости] давить, как гадюк истреблять надо. [Уничто] И тех, кто слюнявится жалостью к таким стрелять буду, понял? Чего ты слюни распустил? Сошлись! Злым будь: Калмыков если б его власть была, стрелял бы в нас папироски изо рта не вынимая, а ты... Эх, мокрогубый!»

- 120 -

На примере XIV главы выше мы показали, что подобную работу писатель провел и с главами, посвященными белым и, в первую очередь, — Корнилову.

Шолохов не раз возвращается к генералу Корнилову, рисуя привлекательный образ патриотически настроенного белого генерала.

В рукописи первоначально значилось: «Лукомский внимательно смотрел на небольшое смуглое лицо Корнилова, с привычно знакомыми твердыми складками от переносицы извилинами, спадавшими к усам». Но Шолохов вычеркивает этот текст, ставит на полях значок: Х1? И этим же значком обозначена следующая вставка:

«Лукомский внимательно смотрел на [неб] [небольшое] [сухое] смуглое лицо Корнилова [с привычно знакомыми твердыми складками [от] [до] [спадавшими от носа наискось к нависшим над черствым ртом усам]. Оно было непроницаемо, азиатски спокойно: по щекам, от носа к черствому рту, закрытому негустыми, вислыми усами, привычно знакомые [лежали] кривые ниспадали морщины. Черствое жесткое [чуть] строгое выражение лица нарушала лишь [завиток] косичка волос, как-то трогательно ребячески спустившаяся на лоб».

В беловом варианте рукописи портретная характеристика Корнилова дополнена:

«Облокотившись, придерживая маленькой сухой ладонью подбородок, Корнилов сощурил монгольские, с ярким [углевым] блеском глаза...».

Работа над рукописью.

Работа над рукописью.
М. А. Шолохов с редактором
романа «Тихий Дон»
Ю. Б. Лукиным. 1930-е годы

Эта вставка почти в том же виде вошла в окончательный текст романа. Но особенно интересно в черновиках то место в 16-й главе четвертой части, где Шолохов несколько раз переписывает разговор Корнилова с генералом Романовским в день, когда стало ясно, что

- 121 -

задуманный им переворот потерпел крах. Этот разговор заслуживает особенного внимания, и мы к нему еще вернемся в следующих главах нашей книги.

Исследование рукописи «Тихого Дона», так же, как и исследование биографии Шолохова, под углом зрения прояснения проблемы авторства, можно уподобить своего рода текстологической дактилоскопии. Подобное «дактилоскопическое» исследование «Тихого Дона» — его черновиков, источниковой базы, прототипов романа, в неразрывной связи с биографией Шолохова — таков реальный путь к прояснению искусственно навязанной проблемы авторства «Тихого Дона».

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Прийма К. Шолохов в Вёшках // Советский Казахстан. 1955. № 5. С. 79.

2 Прийма К. С веком наравне. Статьи о творчестве М. А. Шолохова. Ростов-на-Дону. 1981. С. 70.

3 ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 4. Далее рукопись 1-й и 2-й книг «Тихого Дона» цитируется без сносок, поскольку не имеет сквозной нумерации.

4 Васильев В. Г. О «Тихом Доне» М. А. Шолохова. Челябинск, 1963. С. 4.

5 Экслер И. В гостях у Шолохова // Известия. 1937. 31 декабря.

6 Шолохов М. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1956. С. 9. Далее сноски даются в тексте (книга, страница).

7 Семанов С. Н. «Тихий Дон» — литература и история. М., 1977. С. 15.

8 Экслер И. В гостях у Шолохова.

9 Там же.

10 М. А. Шолохов. Автобиография. Ст. Вёшенская, 14 декабря 1932 года // РГАЛИ. Ф. 1197. Оп. 1. Ед. хр. 4.

11 Лежнев И. Михаил Шолохов. М., 1948. С. 228.

12 Васильев В. Г. Указ. соч. С. 6.

13 Сивоволов Г. Я. Михаил Шолохов. Страницы биографии. Ростов-на-Дону, 1995. С. 308.

14 Обухов М. Встречи с Шолоховым (20—30-е годы) // Творчество Михаила Шолохова. Статьи, сообщения, библиография. Л., 1975. С. 287.

15 ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 4. Рукопись 1-й и 2-й книг «Тихого Дона».

16 Венков А. В. «Тихий Дон»: источниковая база и проблема авторства. Ростов-на-Дону, 2000. С. 339.

17 Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». Хроника одного поиска. М., 1995. С. 427.

18 Там же. С. 427—428.

19 Венков А. В. Указ. соч. С. 23.

20 Лежнев И. Путь Шолохова. Творческая биография. М., 1958. С. 200.

21 Колодный Л. Указ. соч. С. 18.

22 Там же. С. 23.

23 Казачий словарь-справочник. Т. III. Сан-Антонио, Калифорния (США), 1970. С. 94.

24 Макаров А. Г., Макарова С. Э. К истокам «Тихого Дона» // Загадки и тайны «Тихого Дона». Т. 1. С. 220.

- 122 -

25 Архив Ростовского ФСБ. Дело № 27966. Т. 3. Л. 20.

26 Шолохов М. А. Тихий Дон. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1953. С. 5.

27 Макаров А. Г., Макарова С. Э. Указ. соч. С. 221—222.

28 Мезенцев М. Как вас теперь называть, Аксинья? // Донское слово. 1991. 16 ноября.

29 Семанов С. В мире «Тихого Дона». М., 1987. С. 65.

30 Эспань М. О некоторых теоретических задачах современной текстологии // Современная текстология: теория и практика. М., 1997. С. 7.

31 Колодный Л. Указ. соч. С. 121.

32 Экслер И. В гостях у Шолохова.

33 Донская волна. 1918. № 11. С. 7. Впервые приведено в работе: Бар-Селла З. «Тихий Дон» против Шолохова // Загадки и тайны «Тихого Дона». С. 160.

- 123 -

КОММЕНТАРИЙ
к автографам фрагментов рукописи
первых двух книг романа «Тихий Дон»

ФРАГМЕНТ ПЕРВЫЙ. ИСХОДНОЕ НАЧАЛО РОМАНА

Обнаруженный в рукописи отрывок текста, где стоит датировка: «1925 год. Осень», а заглавие «Тихий Дон. Роман. Часть первая. I» — зачеркнуто, не вошел в окончательный текст романа «Тихий Дон».

Стилистика отрывка не оставляет сомнений в том, что он принадлежит М. А. Шолохову; она близка стилистике как его «Донских рассказов», так и «Тихого Дона».

По авторской позиции отрывок, посвященный походу Корнилова на восставший Петроград и отношению к этому походу донских казачьих частей, ближе к «Донским рассказам», чем к окончательной редакции «Тихого Дона». Эта позиция политически однолинейна и лишена той объемности, многозначности, которые характеризуют авторскую позицию в романе «Тихий Дон».

В отрывке романа, помеченном осенью 1925 года, пока нет Григория Мелехова. Главного героя романа здесь зовут Абрам Ермаков. От прототипа — Харлампия Ермакова он отличается только именем: записанное в Святцах имя Абрам было широко распространено в казачестве. В отрывке действует ряд персонажей, связанных так или иначе с биографией М. А. Шолохова и с последующей, окончательной редакцией романа. Это, прежде всего, — председатель ревкома полка Чукарин. Федор Стратонович Чукарин, большевик, служивший в империалистическую войну в казачьих частях, а в Гражданскую — в красном кавалерийском полку, в 1921—1922 годах был председателем Каргинского исполкома, в котором работал молодой Шолохов.

В отрывке действует казак по фамилии Сердинов, — эта фамилия принадлежала другому казаку-большевику, машинисту паровой мельницы в Плешакове Ивану Алексеевичу Сердинову, явившемуся прототипом в окончательном тексте романа Ивана Алексеевича Котлярова. В отрывке 1925 года мы встречаемся с такими персонажами, как казаки Федот Бодовсков и Меркулов, которые, правда в несколько измененном обличье, действуют и на страницах окончательного текста романа.

- 124 -

ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ. ЕЩЕ ОДНО НАЧАЛО?

Перед нами — еще одна попытка, уже вторая — начала романа, датированная так: «Вёшенская. 6-го ноября 1926 г.» и далее — «8/XI». Обозначив дату начала романа в преддверии ноябрьского праздника, Шолохов начал писать его сразу после праздника. Название романа: «Тихий Дон /роман/. Часть первая» зачеркнуто. Нумерация главы «1» переделана на «3», нумерация страниц изменена с 1 — на 9, потом на 13. Это связано с тем, что позже возникнет еще одно новое начало романа и автору придется «перемонтировать» текст.

Данное начало романа «Тихий Дон» — через описание зарождавшегося чувства Григория Мелехова к Аксинье Степановой — как показано выше, не устроило М. А. Шолохова. Но он сохранил этот текст, включив его в текст романа. Обращает на себя внимание сцена, где Григорий, отправляющийся по наказу матери будить брата Петра, видит обнаженные ноги его жены Дарьи. На полях — карандашом крупно: «Аксинья» и здесь следует правка, где вместо брата Петра значится сосед Степан Астахов, а вместо Дарьи — Степанова Аксинья. Отца Григория Мелехова здесь пока зовут Иван Семенович, хотя в некоторых местах (более поздняя правка) его величают уже Пантелеем Прокофьевичем.

ФРАГМЕНТ ТРЕТИЙ. НАЧАЛО НАЙДЕНО!

Таково подлинное и окончательное начало романа, найденное М. А. Шолоховым лишь с третьей попытки, и помеченное им 15 ноября 1926 года. Первая главка помечена как I. После чего добавлено карандашом А, которое зачеркнуто. Продолжение последовало 16/XI, текст отмечен как глава 2. А, добавленное карандашом; текст, последовавший за 2. А, на странице 4 автором перечеркнут, а его последующее продолжение в окончательной редакции в сокращенном и переработанном виде войдет в главу I.

Перед нами — черновой вариант нового окончательного начала, который подвергнется дополнительной правке. Именно здесь, как показано выше, М. А. Шолоховым изложена история рода Мелеховых. Очень важные уточнения к ней содержатся на полях.

ФРАГМЕНТ ЧЕТВЕРТЫЙ. ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ И ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ВАРИАНТЫ НАЧАЛА.

В рукописи содержатся три пласта текста первой части романа: черновой, промежуточный, вторично переписанный после правки Шолоховым, и беловой, также переписанный его рукой. В данном фрагменте представлено начало романа в промежуточном

- 125 -

и беловом варианте текста. Впрочем, и беловой текст еще не является окончательным, поскольку в печатный текст вносились автором (или редакторами) незначительные правки. Беловой вариант начала романа примечателен тем, что здесь впервые появляется эпиграф романа — два отрывка из старинных казачьих песен.

ФРАГМЕНТ ПЯТЫЙ. АКСИНЬЯ ИЛИ АНИСЬЯ?

Аксинья Астахова вне всякого сомнения, самый дорогой сердцу Шолохова характер в романе «Тихий Дон». Первые две страницы текста в данном фрагменте свидетельствуют о поиске автором путей углубления и драматизации этого характера, свидетельством чему являются две вставки — «Вставка 1» и «Вставка 2», крайне выразительно дополнившие текст.

Однако, сколь бы ни велика была симпатия к этому характеру, она не исключила глубинных, на уровне подсознания, колебаний Шолохова в отношении имени своей героини. Мы видим, как в процессе написания романа, даже тут же, на одной и той же странице, автор называет свою героиню то Аксиньей, то Анисьей. Рукопись свидетельствует, что Шолохов далеко не сразу окончательно определился с именами многих своих героев. Мелехова-старшего он поначалу именовал Иваном Семеновичем, иногда — Иваном Андреевичем, и уже потом — Пантелеем Прокофьевичем, Коршунова-старшего вначале — Игнатом Федоровичем, потом — Мироном Григорьевичем. Листницкий в романе поначалу назывался Мануйловым.

ФРАГМЕНТ ШЕСТОЙ. ДВЕ ВСТАВКИ: ГОРЬКАЯ СУДЬБА АКСИНЬИ.

Написав главу, посвященную Аксинье, писатель решает резко углубить и драматизировать ситуацию, показав предельную степень трагизма ее судьбы: насилие, совершенное над ней отцом. С этой целью писателем сделаны две вставки.

ФРАГМЕНТ СЕДЬМОЙ. ДНЕВНИК СТУДЕНТА ТИМОФЕЯ.

В тексте рукописи первой и второй книг «Тихого Дона» находится еще один, как бы самостоятельный отрывок — будто бы найденный Григорием Мелеховым на поле боя дневник вольноопределяющегося студента Тимофея. Тот факт, что это более ранняя заготовка, подтверждается тем, как этот отрывок введен в черновой текст романа — на полях написано: «Гл. 11» и проставлена отдельная нумерация страниц. Домыслы о том, будто дневник студента Тимофея принадлежит какому-то другому неизвестному автору, опровергаются тем, что студент Тимофей дважды в своем дневнике записал для памяти адрес Лизы Моховой

- 126 -

(позже вычеркнутый автором): «Москва. Плющиха. Долгий переулок. Дом № 20» и — вторично: «Адрес я записал. Где-то на Плющихе, Долгий переулок. Думаю заглянуть к ней».

Как показано выше, это — адрес, по которому жил М. А. Шолохов, когда учился в гимназии Шелапутина в Москве.

ФРАГМЕНТ ВОСЬМОЙ. ЗАРУБКИ ДЛЯ ПАМЯТИ.

Десятки страниц черновой рукописи первых двух книг романа «Тихий Дон» представляют собой заметки для памяти и вставки, которые вошли (или не вошли) в прямом или переработанном виде в основной текст. Многие из них требуют расшифровки, чем, конечно же, займутся шолоховеды. Мы приводим для примера две страницы вставок и заметок (подробнее о них — см. выше). Особое внимание следует обратить на таблицу, приведенную на второй странице. О спорах о ней — см. стр. 66—67 книги.

- 127 -

Часть вторая

Прототипы. Топонимика

Рисунок

- 128 -

- 129 -

Портрет Шолохова

Глава третья

ХАРЛАМПИЙ ЕРМАКОВ —
ПРОТОТИП ИЛИ «СОАВТОР»?

АБРАМ ЕРМАКОВ.
СЛЕДСТВЕННОЕ ДЕЛО № 45529.
МИХАИЛ ШОЛОХОВ И ХАРЛАМПИЙ
ЕРМАКОВ. СВИДЕТЕЛЬСТВА ЗЕМЛЯКОВ.
«СЛУЖИВСКАЯ» БИОГРАФИЯ. КОМДИВ—1.
ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ МИШИ ШОЛОХОВА.
ТРОЦКИЙ НА ВЕРХНЕМ ДОНУ.
КОНЕЦ ВОССТАНИЯ

АБРАМ ЕРМАКОВ

Рукопись «Тихого Дона» содержит в себе принципиально новый материал — начальные главы романа, относящиеся к 1925 году, — который бросает свет на главного героя романа, Григория Мелехова. Григорий Мелехов — держит всю художественную структуру романа, его духовный макрокосм.

Мы не имеем возможности в данной работе проанализировать характер Григория Мелехова во всей его полноте. В соответствии с поставленной нами задачей — прояснение проблемы авторства «Тихого Дона» — наше внимание сосредоточено, прежде всего, на генезисе характера Григория Мелехова. Откуда вырос этот характер? Каковы его корни и истоки? Каковы прототипы этого характера?

При рассмотрении этого вопроса необходимо в полной мере учитывать пожелание Шолохова: «Не ищите вокруг себя точно таких людей, с теми же именами и фамилиями, каких вы встречаете в моих книгах. Мои герои — это типичные люди, это — несколько черт, собранных в один образ»1.

Путь писателя к характеру Григория Мелехова был долгим и трудным. Литератор Михаил Обухов в своих воспоминаниях о начале работы молодого писателя над романом, имея в виду первый вариант 1925 года, писал: «...я думаю, что главным героем еще не был Григорий Мелехов». И это — справедливо. Как становится ясно из отрывка текста 1925 года, обнаружившегося в рукописи «Тихого Дона», Григория Мелехова в этом тексте и в самом деле не было, как не было его и в главах, посвященных корниловскому мятежу и составивших основу четвертой части второй книги «Тихого Дона». И тем не менее, судя по этому отрывку, уже тогда Шолохов стремился к созданию образа

- 130 -

«стержневого» героя романа, только звали его еще не Григорий Мелехов, а Абрам Ермаков.

В ранней редакции «Тихого Дона» он — прямой предтеча Григория Мелехова; свидетельство тому — характеристика его внешнего облика и особенностей поведения, отмеченного внутренней незащищенностью, с одной стороны, и норовистостью, необузданностью — с другой.

Обратимся к портрету Абрама Ермакова, наблюдающего за скрывающимся немцем: «Косо изогнув левую бровь, ощерив зубы под висячими черными усиками, Абрам до тех пор глядел в кусты на противоположной стороне поляны, пока на синих, по-лошадиному выпуклых белках его глаз не блеснули от напряжения слезы»2.

Соотнесем это описание Абрама Ермакова с тем, каким предстает Григорий Мелехов на страницах «Тихого Дона». Детали портрета не только повторяют, но и развивают портретные штрихи, заложенные в ранней редакции романа, характеризующие Абрама Ермакова.

Приведем соответствующие цитаты и выделим жирным шрифтом эти совпадения:

«Григорий углом переламывает левую бровь, думает и неожиданно открывает горячие свои, нерусские глаза» (2, 61).

«Григорий ворочал синими выпуклыми белками, отводил глаза в сторону» (2, 81).

«Оскалив по-волчьи зубы, Григорий метнул вилы» (2, 83).

«Аксинья <...> бесстыдно зазывно глядела в черную дичь его глаз» (2, 98—99).

Как видим, у Абрама Ермакова и у Григория Мелехова в напряженный момент возникает «косо изогнутая» или «углом переломленная» бровь, «ощеренные» или «по-волчьи оскаленные» зубы и — главное — глаза: с «синими, по-лошадиному выпуклыми белками» (у Ермакова), «синими выпуклыми белками» (у Мелехова).

Эти «синие выпуклые белки» — такой устойчивый «фирменный» знак, отличающий главного героя «Тихого Дона», что он распространился и на детей, переходит от предков к потомству: «Насупленный, угрюмоглазый сынишка вылит был в мелеховскую породу: тот же удлиненный разрез черных, чуть строгих глаз, размашистый рисунок бровей, синие выпуклые белки и смуглая кожа» (3, 275).

Фамильные эти черты идут, как мы помним, у Мелеховых от прабабки: «С тех пор и пошла турецкая кровь скрещиваться с казачьей. Отсюда и повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-уличному — Турки» (2, 12).

Главный герой в тексте 1925 года и в канонической редакции романа «Тихий Дон» — одной породы.

И у Абрама Ермакова, и у Григория Мелехова был один прототип: вёшенский казак, полный Георгиевский кавалер, командир 1-й повстанческой дивизии во время Вёшенского восстания Харлампий Ермаков. Именно его Михаил Шолохов неоднократно называл главным прототипом Григория Мелехова.

«Его предки — бабка-турчанка, четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на Польский фронт, — все это меня

- 131 -

очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден»3, — говорил о нем Шолохов.

Американский исследователь Герман Ермолаев писал в этой связи: «Сходство между Григорием и его прототипом неоднократно устанавливалось советскими учеными в ходе их бесед с дочерью Ермакова Пелагеей (тезкой дочери Григория) и несколькими казаками более старшего возраста чем она. Заслуживающее внимания свидетельство поступило от белогвардейского офицера Евгения Ковалева, который летом 1919 года служил вместе с Ермаковым в Донской армии, укомплектованной верхнедонцами. Ковалев нашел настолько поразительное сходство между Ермаковым и Григорием в отношении их внешности и храбрости, что написал статью, озаглавленную “Харлампий Ермаков — герой “Тихого Дона”. В той же самой бригаде Ковалев встретил “немало действительно существующих героев “Тихого Дона”»4.

СЛЕДСТВЕННОЕ ДЕЛО № 45529

Перед нами следственное «Дело» Харлампия Ермакова в трех томах, и по сей день хранящееся в архиве Ростовского ФСБ за номером П—38850 — первый том и П—27966 — второй и третий тома. Номер «Дела» в ОГПУ значился по-другому: № 45529. Расстрелян вёшенский казак, Харлампий Васильевич Ермаков, кавалер четырех Георгиев, красный командир конницы Буденного на основании «внесудебного приговора», по личному распоряжению Ягоды, 17 июня 1927 года.

Харлампий Васильевич Ермаков (1891—1927 гг.)

Харлампий Васильевич
Ермаков (1891—1927 гг.),
прототип Григория Мелехова
и одновременно — реальное
лицо, действующее в романе
«Тихий Дон». Фото 1915 г.

Приведем трагические документы, рассказывающие, как была поставлена последняя точка в судьбе этого незаурядного по храбрости, мужеству и одаренности человека.

«АКТ

1927 года июня 17 дня составлен настоящий акт в том, что сего числа, согласно распоряжения ПП ОГПУ СНК от 15 июня сего года за № 0314147 приведен приговор в исполнение решения Коллегии ОГПУ о расстреле гр. Ермакова Харлампия Васильевича.

От ПП ОГПУ — подпись

Присутствовали От прокуратуры — подпись

Начальник исправдома — подпись».

Подписи неразборчивы.

Этому предшествует документ от 11-VI—27 г.:

- 132 -

«В. Срочно. Сов. секретно. Лично.

ПП ОГПУ по СКК г. Ростов на/ Д.

ОГПУ при сем препровождает выписку из Прот[окола] засед[ания] Коллегии ОГПУ от 6/VI — 27 г. по делу № 45529 Ермакова Харлампия Васильевича — на исполнение.

Исполнение донести.

Приложение: упомянутое.

Зам. пред. ОГПУ Ягода»5.

К письму Ягоды приложен главный обвинительный документ:

«Выписка из протокола

Заседания Коллегии ОГПУ (судебное) от 6 июня 1927 года.

Слушали: Дело № 45529 по обв[инению] Ермакова Харлампия Васильевича по 58/11 и 58/18 УК.

Дело рассматрив[алось] во внесудебном порядке, согласно Пост[ановлению] През[идиума] ЦИК СССР от 26.V.—27 года.

Постановили: Ермакова Харлампия Васильевича — расстрелять. Дело сдать в архив»6.

Наконец, в «Деле» имеется документ, на основании которого было вынесено Постановление Президиума ЦИК, разрешающее вынести «внесудебный приговор» Харлампию Ермакову, то есть расстрелять его без суда и следствия. Вот он:

«Конспект по следственному делу № 7325 (Донецкого отдела ОГПУ) на гр. Ермакова Харлампия Васильевича по ст. 58 п. 11 и 18 УК.

Установочные данные: Ермаков Х. В., 36 лет, казак х. Базки Вёшенского района Донецкого округа, женат, бывший б/офицер в чине есаула, б/п, в последнее время занимал должность пред[седателя] ККОВ’а (крестьянского общества взаимопомощи. — Ф. К.) и зам. пред[седателя] сельсовета, в 1924 году был под следствием за к.-р. (контрреволюционную. — Ф. К.) деятельность, дело за недоказанностью прекращено.

Обвиняется:

В 1919 г. вспыхнуло восстание казаков против Сов[етской] власти в Донецком округе. Ермаков принял в таковом самое посильное участие, в начале командовал сотней, а затем дивизией повстанцев. Это восстание держалось 3 м[еся]ца. С приходом белых атаман Богаевский за активную борьбу против революционного движения Ермакова произвел в чин сотника, а через некоторое время — есаула. В момент восстания Ермаков лично зарубил 18 чел. пленных матросов. Последнее время проживал в ст. Вёшенской, вел систематическую агитацию против Соввласти, группировал вокруг себя казачество и выражал открытое недовольство Соввластью и компартией.

Изложенное подтверждается показаниями 8 чел. свидетелей.

Справка: Обвиняемый содержится под стражей при ИТД г. Миллерово с 3/II—27 г.»7.

Три тома «Дела» Харлампия Ермакова позволяют воссоздать драматическую картину его жизни, его участие в германской и Гражданской войнах, в Вёшенском восстании, службы и красным, и белым, историю его борьбы за жизнь в заключении.

- 133 -

Титульный лист следственного Дела на Харлампия Ермакова и других казаков Верхнего Дона

Титульный лист следственного Дела на Харлампия Ермакова
и других казаков Верхнего Дона, открытого в 1924 году
после первого ареста Х. В. Ермакова

- 134 -

«Дело» Харлампия Ермакова свидетельствует, что он вернулся из Красной армии после демобилизации домой 5 февраля 1923 года, и почти сразу же — 21 апреля — был арестован по обвинению в организации Верхнедонского восстания и руководстве им. Он провел в тюрьме два с половиной года, 19 июля 1924 года был отпущен, а 20 января 1927 года арестован вновь и 17 июня 1927 года расстрелян. Таким образом, пребывание Харлампия Ермакова на свободе после возвращения из Красной армии домой, в хутор Базки, сводится — не считая двух месяцев весной 1923 года — к двум с половиной годам — с июня 1924 по январь 1927 года, из них год (июль 1924 — май 1925), будучи выпущенным на поруки, Ермаков оставался под следствием.

Находясь под следствием и в заключении, он яростно отстаивал свою жизнь и судьбу. Со страниц «Дела» встает образ человека умного, мужественного и сильного, человека высоко благородного. Он не предал ни одного своего соратника, и если называл их имена, то только тех, кто погиб или был уже в эмиграции. Единственное, что он позволил себе — это несколько смягчить, прикрыть флером полуправды обстоятельства своего прихода к восставшим и, возможно, несколько приукрасить свою службу у красных. Но в основных своих показаниях он был правдив.

Приведем одно из многочисленных заявлений Харлампия Ермакова судебным властям во время первого его ареста 22 апреля 1924 года:

«В январе м[еся]це 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной Армии, занимал все время командные должности и в 1919 году, занимая должность зав. артскладом 15 Инзенской дивизии, я был внезапно захвачен в плен белыми, насильственным путем оставался у них на службе — едва не силою оружия принужден был занять должность командира отряда, пробыв в таковой с 1/III по 15/VI того же года, т. е. три с половиною месяца. (Так Ермаков рисует следователю Максимовскому свое участие в Верхнедонском восстании. — Ф. К.)

По приходе же на Дон Сов[етских] войск в 1920 году я вновь добровольно вступил в Крас[ную] Арм[ию], приведя с собой отряд в 250 сабель, с которыми пришел в 21 кавдивизию, а оттуда перешел в Конармию имени т. Буденного, — опять занимал должности комсостава до командира полка включительно. Я принимал непосредственное участие в боях на Польском, Врангелевском фронтах, против банд: на Украине — Махно, и на Кавказе — Ющенко и Белова. В означенных боях я неоднократно был ранен, но оставался в рядах, примером своим поднимая дух бойцов. За такие сознательные самопожертвования и многие отличия в боях и на службе получил личные благодарности т. Буденного, награждение часами т. Троцким, оружием с надписью и прочими вещами и обмундированием премиального комплекта. И лишь совершенно подорвав свое здоровье, в состоянии полного упадка сил, я, сроднившись с военной службой, хотя и с сожалением, все же вынужден был оставить службу с сознанием, что большая часть моей жизни отдана честно и добровольно на завоевание прав трудового народа.

- 135 -

Вернувшись из армии в феврале 23 г. домой, я не успел не только поправить свое здоровье, но даже отдохнуть в своей семье, как 21 апреля прошлого года я был арестован за давно забытую мною, случайную, 3-х месячную службу у белых, как занимавший должность командира отряда.

Первое время при аресте я был спокоен, не придавая этому серьезного значения, так как не мог и подумать тогда, что меня — отдававшего несколько лет все свои силы и кровь на защиту революции — можно обвинить за несение пассивной службы в противных моему сердцу войсках.

Но когда ДОГПУ предъявило мне тяжелое и гнусное обвинение по 58 статье, как активно выступавшего против Сов[етской] власти, я стал протестовать, заявляя письменно прокурорскому надзору и судебным властям о непричастности моей к подобного рода вине, подтверждая свои заявления личными аргументальными доказательствами, сохранившимися в деле моем, как документы, заверенные властями»8.

Мы намеренно приводим столь пространную выдержку из заявления Харлампия Ермакова, написанную ясным, почти каллиграфическим почерком, энергичным стилем убежденного в себе человека (заметим, что в графе «образование» в тюремной анкете он написал «низшее»), чтобы дать возможность читателю почувствовать личность этого человека. Крупный масштаб яркой человеческой личности Ермакова печатью лежит на всем его деле.

Защищать себя ему было нелегко. Обвинение вменяло Ермакову не просто участие в Вёшенском восстании, но его организацию и руководство им.

В «Обвинительном заключении» от 28 января 1924 года, составленном старшим следователем Донобсуда Стэклером, говорилось: «...Установлено: в 1919 году, в момент перехода Красной армии в наступление, когда перевес в борьбе клонился на сторону войск Советской России, в районе ст. Вёшенской в тылу Красной армии вспыхнуло восстание, во главе которого стоял есаул Ермаков Харлампий Васильевич...»9; «Гр-н Ермаков является... командующим всеми белогвардейскими повстанческими силами ст. Вёшенской и ее окрестностей», «являясь хорунжим и командиром восставших, руководил всеми избиениями и расстрелами иногородних, рабочих и крестьян, сочувствующих сов. власти»10. Разница в званиях объясняется тем, что в начале восстания Ермаков был хорунжим, а в конце его — есаулом.

Ермаков категорически опровергает эти обвинения: «Предъявленное мне обвинение как организатору восстания Верхне-Донского округа не может быть применено ко мне — не говоря уже о том, что вообще я не могу быть противником сов[етской] власти уже потому, что я добровольно вступил в ряды Кр[асной] армии в январе месяце 1918 года в отряд Подтелкова. С указан[ным] отрядом участвовал в боях против белогвардейских отрядов полковника Чернецова и выбыл из строя вследствие ранения под ст. Александровской, а в то время, когда уже было восстание в Верхне-Донском округе, был зав. артиллер.

- 136 -

складом 15 Инзенской дивизии, т. е. в 14 верстах от ст. Казанской и Мигулинской. Имея жительство в 14 верстах от места восстания, я не мог быть там и его организатором, т. к. по прибытии домой после пребывания в отряде Подтелкова был избран тогда же Предволисполкома ст. Вёшенской, с каковой должности был арестован с приходом белых как активно сочувствующий Сов. власти... Во главе отряда стояли есаул Кудинов, Сафонов, Алферов, Булгаков, мой брат Емельян Ермаков и другие, которых сейчас не упомню»11.

Называя эти имена, Ермаков, как уже сказано выше, не мог никому принести вреда: одних (как, например, его брата Емельяна) уже не было в живых, другие были в эмиграции.

В «Деле» хранятся документы, свидетельствующие, как жители хутора Базки пытались защитить своего земляка. Хранится «Протокол № 343» от 8 ноября 1923 года общего собрания граждан Базковского хутора, где стоял один вопрос: «О выдаче Ермакову Харлампию Васильевичу протокольного постановления, что он не был организатором восстания». Вот текст постановления общего собрания: «Заслушали Заявление гр-на Солдатова Архипа Герасимовича, отца Ермакова Харлампия Васильевича, мы, граждане села Базковского устанавливаем, что сын Солдатова, Ермаков Харлампий организатором восстания не был и никаких подготовительных работ не вел, а был назначен (мобилизован) командующим повстанческим отрядом Кудиновым на должность начальника разъезда на третий день по вступлении повстанческих войск». Подписи и крестики неграмотных — около 90 человек.

Другой выразительный документ того времени от 27 апреля 1923 года называется «Одобрение» (сохраняем орфографию и стиль):

«Мы, нижеподписавшиеся граждане села Базковского Вёшенской вол[ости] даем настоящее одобрение гр-ну того же села Ермакову Харлампию Васильевичу в том, что он действительно честного поведения и по прибытии его из Красной Армии за ним не замечено никаких контрреволюционных идей, а наоборот, принял активное участие в проведении органов советской власти. Как например: охотно работал в с/совете, проводил собрания, беседы о строительстве власти Красной армии, налоговой кампании... Желаем его освобождения как человека напрасно заключенного.

В чем и подписываемся (22 подписи)»12.

Таких «Одобрений» в «Деле» Ермакова несколько. Нельзя не отдать должное мужеству этих людей, которые спустя всего четыре года после Вёшенского восстания, в обстановке непрекращающегося террора против казачества не побоялись выступить в защиту своего земляка, попавшего в беду. Но за этим — огромное уважение и симпатия жителей «села Базковского» к нему («села» — потому, что слова «станица», «хутор» в ту пору были под запретом).

Приведем еще один, крайне выразительный документ:

«Отзыв.

1923 года ноября 10 дня. Мы, нижеподписавшиеся, члены Р. К. С. М. Базковской ячейки Вёшенской волости настоящим удостоверяем,

- 137 -

что содержащийся в Ростовском исправдоме гражданин села Базковского Ермаков Харлампий Васильевич во все время пребывания его в Базковском селе был вполне лояльным по отношению к Соввласти гражданином Советской республики и не проявлял действий, враждебных распоряжениям Рабоче-Крестьянского Правительства.

Организатором восстания в бывшем В.-Донском округе он не был, а участвовал в гражданской войне в порядке, который был обязателен для всех живущих во время восстания; в комсостав попал по избранию, а не по желанию личному. Сын простого казака и сам простой казак, не получивший никакого образования, он жил исключительно лишь своим трудом, под час не особенно легким, и закоренелым врагом Советской власти он не был. Наоборот, где нужна была его помощь, он охотно шел помогать и помогал нашей организации. Во время Польской войны он доблестно защищал интересы Советской республики и грудью отстаивал интересы трудящихся, что рабоче-крестьянской властью было отмечено зачислением его в комсостав.

Члены Базковской ячейки — (пять подписей)»13.

И еще один документ того времени, выражающий отношение казаков к Харлампию Ермакову и к недавнему восстанию:

«Протокол общего собрания гр-н села Базки от 17 мая 1923 года:

Мы, нижеподписавшиеся гр-не села Базковского Вёшенской волости в виду ареста гр-на нашего села Ермакова Харлампия Васильевича считаем своим долгом высказать о нем свое мнение. Ермаков все время проживал в нашем селе, также был хлеборобом, но случилась война и он попал на войну, совсем молодым, был ранен и по окончании таковой возвратился домой и занялся своими домашними делами. Случилось восстание и Ермаков как и все вынужден был участвовать в нем и хотя был избран восставшими на командную должность, но все время старался как можно более смягчить ужасы восстания. Очень и очень многие могут засвидетельствовать о том, что остались живы только благодаря Ермакову. Всегда и всюду при поимке шпионов и при взятии пленных десятки рук тянулись растерзать пойманных, но Ермаков сказал, что если вы позволите расстрелять пленных, то постреляю и вас, как собак, на это есть суд, который будет разбираться, а наше дело — только доставить коменданту. Восстание вообще носило характер какого-то стихийного действия. Как лошадь, когда ее взнуздают в первый раз — первое движение ринуться вперед и все порвать, так и в Верхне-Донском округе слишком непривычными показались мероприятия соввласти и народ взбунтовался и только после довольно крутых мер убедился в пользе действий советской власти...»14.

В заключении решения общего собрания сказано: «Конечно, советская власть может найти за Ермаковым преступления и судить его по закону, но со своей стороны мы высказываем о нем свое мнение, как о честном, добросовестном хлеборобе и рабочем не боящемся никакого черного труда»15 — и подписи, десятки корявых подписей малограмотных людей, взывающих к пониманию.

- 138 -

Далее в деле — десятки писем и показаний жителей Вёшенской округи в защиту Харлампия Ермакова, наглядно подтверждающие, что и в самом деле многие остались жить в ту пору благодаря его заступничеству:

«Я, нижеподписавшийся гр-н села Базки, бывший член партии и бывший красноармеец Кондратьев Василий Васильев, добровольно ушел в Красную армию в 1918 году, а мое семейство оставалось в Базках Вёшенской волости. Во время восстания мое семейство хотели извести или побить, но гр-н Ермаков не допустил...»16.

«Я, нижеподписавшаяся гр-ка села Базки Панова Анастасия Тихоновна даю настоящее одобрение гражданину того же села Ермакову Х. В., что с 18-го года мой муж находился в Красной Армии..., и во время восстания 1919 года меня стали притеснять белые банды, грабить арестовывать. Тов. Ермаков стал на защиту и прекратил все это, что дал возможность спасти от разграбления имущества и меня от верной смерти»17.

Приведем также выдержки из протоколов допросов:

Лапченков Онисим Никитич:

«Лично я действий Ермакова не видел, но слышал, что он во время белых спас бывшего красноармейца Климова... от нападения белых; кроме того, во время отхода красных войск было нападение на оставшихся сторонников большевизма. Но Ермаков их спас»18.

Крамсков Каллистрат Дмитриевич:

«В 1919 году я вместе с Ермаковым был мобилизован и назначен в 32-й казачий полк белой армии. Здесь тов. Ермаков повел агитацию против офицеров и настаивал среди казаков бросить полк и разойтись по домам. Он сам покинул отряд, т. е. бросил командование взводом и пошел домой, а за ним и мы все казаки, приехавшие из с. Базковского...»19.

Большансков Козьма Захарович:

«Во время захвата белыми в плен красноармейцев он, Ермаков, всегда старался выручить таковых от грозившей им опасности и благодаря его личного ходатайства красноармейцы отпускались на свободу»20.

Калинин Дмитрий Петрович:

«В 1919 году я ушел добровольно в ряды Красной Армии и возвратился из таковой лишь в 1920 году... Когда я прибыл из армии, то мои дети, т. е. две девочки 7 и 10 лет, остававшиеся в Базках мне говорили, что во время пребывания белых пользовались от Ермакова покровительством и по его распоряжению им выдавались из интендантства хлеб и другие продукты, из чего я вижу, что Ермаков к советской власти относился с солидарностью»21.

Климов Иван Кириллович:

«Ермакова Харлампия Васильевича я до случая, когда я был красным милиционером и попал к белым в плен, не знал. Белогвардейцы вообще к совработникам относились зверски, а ко мне как к милиционеру и тем более, толпа кри[ча]ла “Убить его”, но Ермаков меня спас. Кроме того меня белые опять арестовывали раза 3—4 и каждый раз Ермаков являлся защитником, а в результате и спасителем, т. к. не будь Ермакова я безусловно был бы убит белыми»22.

- 139 -

В «Деле» нет ни одного показания, которое изобличило бы Харлампия Ермакова в жестокости или издевательствах над семьями красноармейцев или иногородними, в расстреле пленных.

Харлампий Ермаков, тайно помогавший во время восстания детям красноармейцев и спасавший милиционеров, выглядит своего рода казачьим Робин Гудом, пользовавшимся, судя по приведенным письмам, уважением и симпатией в округе. Казакам не могла не импонировать его личная храбрость, то, что он был отличный «рубака», хороший воин, что подтверждалось не только четырьмя Георгиями и военной карьерой от рядового до офицера и красного командира, но и его боевыми свершениями во время восстания.

С просьбой отпустить мужа на поруки к властям обращалась и его молодая жена, Анна Ивановна Ермакова: «Ввиду того, что муж мой служил в Красной Армии при тт. Подтелкове и Кривошлыкове и участвовал в разгроме банд полковника Чернецова и генерала Семилетова, впоследствии участвовал на Польском фронте и при разгроме войск Врангеля, получил в свое время революционные награды, шашку, револьвер и часы, а потому полагаю, что как ни велики бы были его преступления, он все же имеет право на снисхождение и к нему должна быть применена 3-х годичная давность указов в ст. 21 УК, ибо он вину свою вполне искупил, тем более, что после этого было несколько амнистий»23.

В книге Г. С. Ермолаева «Михаил Шолохов и его творчество» сообщается, что во время Вёшенского восстания в 1919 году Харлампий Ермаков помог выйти на свободу арестованному повстанцами Петру Громославскому, — по просьбе его дочери Марии, будущей жены Шолохова. Об этом ему написала в своем письме из Вёшенской 16 апреля 1998 года Н. Т. Кузнецова24, дочь первого учителя Шолохова Т. Т. Мрыхина, сотрудник Шолоховского музея в Вёшенской, как никто знающая историю этих мест.

Заступничество земляков дало результат: 19 июля 1924 года Харлампий Ермаков был отпущен из тюрьмы на поруки, а 29 мая 1925 года его «Дело» было прекращено за «нецелесообразностью»25.

И хотя после выхода его из тюрьмы следствие продолжалось еще десять месяцев — до конца мая 1925 года — можно себе представить, с какой радостью встретили Харлампия Ермакова добившиеся его освобождения жители хутора Базки и всей Вёшенской округи.

МИХАИЛ ШОЛОХОВ И ХАРЛАМПИЙ ЕРМАКОВ

Взаимоотношения Шолохова и Ермакова, на наш взгляд, — коренной вопрос для прояснения проблемы авторства «Тихого Дона».

Нет сомнения, что столь заметную личность в Вёшенской округе знали многие. Знали Ермакова и родители Шолохова. Не мог не знать его и Михаил Шолохов.

Собирая материал для романа о судьбе казачества в революции, он не мог обойти столь яркую и широко известную в его родных краях фигуру, как только что вернувшийся из заключения кавалер четырех

- 140 -

Георгиев за империалистическую, комдив в пору Вёшенского восстания и комполка в Конармии Буденного.

Подтверждение того, что их встречи имели место и произвели на Шолохова глубокое впечатление, — появление в главах «Тихого Дона», написанных в 1925 году, Абрама Ермакова. Как мы убедились, не только фамилия главного героя, но и его портретная характеристика, черты характера восходят к той же фигуре, которая станет прототипом Григория Мелехова — к Харлампию Ермакову.

Однако Шолохов впоследствии отказывается от намерения дать своему герою фамилию Ермаков. Думается, одной из причин было то, что писатель — вполне справедливо — счел неразумным столь тесно и открыто — фамилией — связать героя своего романа с Харлампием Ермаковым. Шолохов не раз подчеркивал, что Григорий Мелехов — характер обобщенный, тип времени, а не сколок с конкретного лица. Чтобы оттенить этот момент, он и ввел в действие романа Харлампия Ермакова как реальное действующее лицо.

Но это — не единственная причина. Вряд ли случайно Шолохов долгое время вообще избегал говорить о Харлампии Ермакове как о прототипе Григория Мелехова. И связано это, думается, прежде всего, с его трагической судьбой.

Первое упоминание об этом человеке в связи с «Тихим Доном» прозвучало в 1940 году в беседе писателя с И. Экслером, да и то скорее ради опровержения мысли о том, что Харлампий Ермаков — прототип Григория Мелехова, чем для ее утверждения. «Было бы ошибкой думать, что Шолохов, живущий в станице Вёшенской, описывает своих героев, действующих на Дону, вблизи той же станицы, просто с натуры. Да, существовал казак Ермаков, внешнюю биографию которого Шолохов частично дал в Григории Мелехове. Рассказывают, что дочь этого Ермакова и посейчас учительствует в Базковском районе. Она смуглая, с черными как смоль волосами, вся в отца... Но из этого еще ничего не следует»26, — заключает журналист.

Такую позицию, к сожалению, наше шолоховедение занимало долгие годы, а «антишолоховедение» занимает и до сих пор. Ни в одной из заметных книг довоенных и послевоенных лет, посвященных М. А. Шолохову и его роману «Тихий Дон» (В. Гоффеншефер «Михаил Шолохов. Критический очерк» (М., 1940); И. Лежнев «Михаил Шолохов» (М., 1948); Ю. Лукин «Михаил Шолохов. Критико-биографический очерк» (М., 1955); Л. Якименко «“Тихий Дон” М. Шолохова» (М., 1954), В. В. Гура, Ф. А. Абрамов «М. Шолохов. Семинарий» (Л., 1962)), нет даже упоминания о Харлампии Ермакове как прототипе Григория Мелехова!

Да и сам писатель долгие годы, практически до XX съезда партии, избегал говорить о прототипах героев «Тихого Дона» и, в частности, Григория Мелехова.

В декабре 1939 года, когда была завершена четвертая книга романа, на вопрос в ту пору ростовского корреспондента «Комсомольской правды» Анатолия Калинина имеют ли герои романа прототипов, Шолохов ответил: «И да, и нет. Много, например, спрашивают о Григории Мелехове. Скорее всего это образ собирательный»27.

- 141 -

В 1951 году на встрече с болгарскими писателями Шолохов несколько изменил свою позицию и приоткрыл завесу в вопросе о прототипах, признав: «Если говорить о романе “Тихий Дон”, то действительно, Григорий Мелехов имеет своего прототипа»28.

Однако в доверительных беседах еще до войны и в первые послевоенные годы Шолохов называл имя главного прототипа Григория Мелехова. Так, критик-правдист И. Лежнев в своей книге «Путь Шолохова», изданной в 1958 году, пишет, что когда в 1936 году Шолохов приезжал в Москву в связи с публикацией в «Правде» отрывков из романа, он рассказывал ему о казаке Ермакове, отдельные черты личности и биографии которого отразились в образе Григория Мелехова.

«Ермаков, — говорил Михаил Александрович, — был рядовым бойцом-кавалеристом казачьей части в первую мировую войну. За боевые подвиги получил полный комплект георгиевских крестов и медалей. В 1917 году сочувствовал революции, потом переменился, играл видную роль в Вёшенском восстании. После разгрома Деникина вступил в Первую Конную, был командиром, отличился. Я видел у его родственников снимок группы кавалеристов во главе с Буденным. Там был и Ермаков. Бережно показывали его родственники серебряное оружие, шашку, которой его наградил за доблесть Буденный»29.

Этот первый более или менее подробный рассказ Шолохова о Ермакове полностью совпадает с той информацией о нем, которая хранится в «расстрельном» «Деле», а кое в чем и дополняет его. Это говорит о достаточно близком знакомстве писателя не только с самим Ермаковым, но и с членами его семьи, которые показывали ему — по всей вероятности, уже после ареста Ермакова — и его фотографию с Буденным, и серебряное оружие, полученное им в награду от командарма.

И. Лежнев рассказывает в своей книге, что когда он спустя некоторое время приехал в Вёшенскую, то познакомился с дочерью Ермакова — учительницей хуторской школы, которую он именовал Пелагеей Евлампиевной30. И. Лежнев перепутал имя Ермакова, полагая, что его зовут Евлампий. Дочь Ермакова рассказала ему и о фотографии: «У нас до 1933 года была фотография. Там сидит Буденный и вокруг него, в числе других — мой отец»31.

Следующее свидетельство М. А. Шолохова о Харлампии Ермакове относится к июню 1947 года, когда у него в Вешках побывал литературовед В. Г. Васильев из Магнитогорского педагогического института и записал с ним беседу, которую писатель завизировал. На вопрос о прообразах героев «Тихого Дона» писатель ответил: «В романе нет персонажей, которые были бы целиком списаны с отдельных лиц. Все образы романа — собирательные и, вместе с этим, в отдельных образах есть черты людей, существовавших в действительности. Так, в образе Григория Мелехова есть черты военной биографии базковского казака Ермакова. В облике Мелехова воплощены черты, характерные не только для известного слоя казачества, но и для русского крестьянства вообще. Ведь то, что происходило в среде донского казачества в годы революции и Гражданской войны, происходило в сходных

- 142 -

формах и в среде Уральского, Кубанского, Сибирского, Семиреченского, Забайкальского, Терского казачества, а также и среди русского крестьянства. В то же время судьба Григория Мелехова в значительной мере индивидуальна»32.

Фотография М. А. Шолохова с дарственной надписью В. Кудашеву. 1930-й г.

Фотография М. А. Шолохова
с дарственной надписью В. Кудашеву. 1930-й г.

Заметим однако, что эти свидетельства М. А. Шолохова о прототипе Григория Мелехова опубликованы были только после смерти Сталина и после XX съезда — И. Лежневым — в 1958, а В. Г. Васильевым — в 1963 году.

И лишь 29 ноября 1974 года в беседе с К. Приймой М. А. Шолохов дал подробную характеристику Харлампия Ермакова и рассказал о своих отношениях с ним — эта беседа также была им завизирована. Приведем ее полностью.

«...Как пришла мысль в первой главе изобразить судьбу казака Прокофия и его жены-турчанки?

— Все бралось из жизни, — ответил Шолохов. — У нас многие казаки имели жен иноплеменных. В станице Каргинской один казак привел себе в жены калмычку. И хорошо жили. У Ермакова Харлампия бабка была турчанка. А мою родню по материнской линии в хуторе называли “татарчуки”. Знать, было в роду что-то и от татар!..

— Как был найден образ Григория?

- 143 -

— В народе, — ответил Шолохов. — Григорий — это художественный вымысел. Дался он мне не сразу. Но могу признаться теперь, что образы Григория, Петра и Дарьи Мелеховых в самом начале я писал с семьи казаков Дроздовых. Мои родители, живя в хуторе Плешакове, снимали у Дроздовых половину куреня <...> В разработке сюжета стало ясно, что в подоснову образа Григория характер Алексея Дроздова не годится. И тут я увидел, что Ермаков более подходит к моему замыслу, каким должен быть Григорий. Его предки — бабка-турчанка, — четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на польский фронт, — все это меня очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден. Ермаков открыл мне многое о боях с немцами, чего из литературы я не знал... Так вот, переживания Григория после убийства им первого австрийца — это шло от рассказов Ермакова. И баклановский удар — тоже от него...

— А что такое баклановский удар? — спросил я.

— Один из приемов владения шашкой, — ответил Шолохов. — Однажды зимой я спросил у Ермакова об этом. “Хочешь, я покажу, — ответил он. — Есть у тебя шашка?” Шашка в доме имелась — это была шашка отца Марии Петровны <...> Так вот, Ермаков <...> попробовал рукой лезвие шашки, попросил брусок. “Надо бы подправить”, — сказал. Затем надел шинель, пристегнул шашку и повел нас во двор показать, что такое баклановский удар. Возле сарая были сложены метровой длины березовые бревнышки толщиной до двадцати сантиметров. Взял Ермаков березовый столбик, поставил в снег перед нами, отступил на шаг-два и выхватил шашку из ножен. Тронул еще раз ее лезвие. Примерился. Пригнувшись, слегка взмахнул ею. Затем еще раз пригнулся и со всего маху — шашка аж засвистела над головой — как рубанет наискось... Срубленная половина бревнышка подпрыгнула и воткнулась в снег...

Шолохов сидит, курит и вспоминает:

— Семен Михайлович Буденный говорил мне, что видел Харлампия Ермакова в конных атаках на врангелевском фронте и что не случайно Ермаков был назначен начальником кавшколы в Майкопе.

Михаил Александрович взял фотокопию своего письма к Ермакову и быстро на нем написал:

“Тов. Буденный помнил его по 1-й Конной армии и отзывался о нем как об отличном рубаке, равном по силе удара шашкой Оке Городовикову.

29.11.1974 М. Шолохов”

— Однако, поверь, что и жизненного опыта Ермакова мне не хватило для того, чтобы создать образ мятущегося человека-правдоискателя Григория Мелехова, несущего в себе отблески трагизма эпохи. Образ Григория — это обобщение исканий многих людей...

— Давно ли вы познакомились с Ермаковым?

— Давно. Он был дружен с моими родителями, — ответил Шолохов. — А в Каргинской, когда мы там жили, ежемесячно восемнадцатого

- 144 -

Автограф письма М. А. Шолохова Х. В. Ермакову от 6 апреля 1926 г.

Автограф письма М. А. Шолохова Х. В. Ермакову от 6 апреля 1926 г.,
хранящегося в Следственном деле Х. В. Ермакова

- 145 -

Автограф письма М. А. Шолохова Х. В. Ермакову от 6 апреля 1926 г.

Опись документов, хранящихся в деле в отдельном пакете

Опись документов, хранящихся в деле в отдельном пакете

- 146 -

числа бывал большой базар. С весны 1923 года Ермаков после демобилизации часто бывал у моих родителей в гостях. Позже приезжал и ко мне в Вешки. В молодости, когда он имел верхового коня, никогда Ермаков не въезжал во двор, а всегда верхом сигал через ворота. Такой уж у него был нрав-характер...»33.

Очевидно, что главное время общения М. А. Шолохова с Ермаковым пришлось на пору, когда он вышел из тюрьмы, — начиная с июля 1924 года и до конца 1926 года, поскольку 20 января 1927 года Ермаков был арестован вновь.

Имеется и документальное подтверждение тому — письмо Шолохова Харлампию Ермакову, то самое письмо, на фотокопии которого Шолохов написал строки об отношении Буденного к Харлампию Ермакову. И его оригинал хранится в том «Деле»:

«Москва, 6/IV—26 г.

Уважаемый тов. Ермаков!

Мне необходимо получить от Вас некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 года.

Надеюсь, что Вы не откажете мне в любезности сообщить эти сведения с приездом моим из Москвы. Полагаю быть у Вас в мае-июне с/г. Сведения эти касаются мелочей восстания В.-Донского. Сообщите письменно по адресу — Каргинская, в какое время удобнее будет приехать к Вам. Не намечается ли в этих м[еся]цах у Вас длительной отлучки?

С прив. М. Шолохов»34.

«Антишолоховеды» пытались поставить под сомнение даже самую принадлежность этого письма Шолохову. Сомнения эти питались тем, что фотокопия и текст письма Шолохова в свое время были опубликованы К. Приймой в 1979 году в сборнике «“Тихий Дон”: уроки романа»35 без ссылки на источник — «Дело» Харлампия Ермакова. Видимо, Прийма в ту пору получил фотокопию этого письма неофициально.

Между тем, только увидев воочию письмо Шолохова в «Деле», начинаешь до конца понимать ту уклончивость и осторожность, с которыми говорил Шолохов о Харлампии Ермакове в связи с Григорием Мелеховым и «Тихим Доном», равно как и его многозначительную оговорку, сделанную в беседе с И. Лежневым о Ермакове в 1939 году: «... через несколько лет после демобилизации Ермакова выяснились все его провинности во время восстания, и он понес заслуженную кару»36.

Письмо М. А. Шолохова Харлампию Ермакову, изъятое во время последнего ареста и обыска в его доме, хранится в «Деле» как вещественное доказательство в особом, отдельном пакете, вместе с особо важными для следствия документами: «Послужным списком» Харлампия Ермакова и «Протоколом» распорядительного заседания Северо-Кавказского краевого суда от 29 мая 1925 г., прекращающего предыдущее «Дело» Ермакова «по нецелесообразности».

- 147 -

Нам не известно, знал ли Шолохов, что его письмо Ермакову попало в руки ОГПУ и фигурирует в «Деле» как вещественное доказательство участия Ермакова в Верхнедонском восстании. Но об аресте и расстреле прототипа своего героя он не мог не знать. Именно это обстоятельство и заставляло его долгие годы занимать столь осторожную позицию в вопросе о прототипе Григория Мелехова.

Уже говорилось, что Харлампий Ермаков был арестован вторично 21 января 1927 года по доносу и на основании секретного за ним наблюдения. В «Деле» хранится красноречивый документ, называющийся «Выписка из сведений». Совершенно очевидно, что эти «сведения» получены от «секретных сотрудников». В «Выписке» сообщается, что «Ермаков Харлампий Васильевич... во время выборов руководил группировкой, которая агитировала против коммунистов на проведение своих лиц, объединяет вокруг себя кулаков, агитирует против Соввласти, старается провести лиц, лишенных права голоса, состоит членом с/совета. Б/б (бывший белый. — Ф. К.) офицер, активный участник белой армии, командовал дивизией, в 1917 году был избран членом Войскового круга Донской области, в 1918 году в январе месяце Ермаков был избран Председателем Вёшенского станисполкома, в то время вел агитацию к восстанию против Советской власти, где по инициативе Ермакова с офицерством было создано восстание, в коем Ермаков принимал активное участие, принял на себя командование, за боевые заслуги был произведен в чин хорунжего, в белой армии состоял до 1919 года... Руководил восстанием в Вёшенском районе против Советской власти, вел беспощадную расправу с красноармейцами. Служа в Красной Армии, Ермаков умеет только примазываться и вести антисоветскую работу. В 1925 году привлекался к ответственности, как руководитель восстания, дело прекращено за давностью его преступления»37.

Видимо, слежка за бывшим белым офицером велась давно и началась сразу после его оправдания в 1925 году. Велась она с совершенно определенной целью: получить хоть какой-то повод для нового ареста. Повторный арест означал и новое следствие, которое на этот раз велось жестко и предвзято, было лишено и тени объективности, сразу же приняло агрессивно-обвинительный характер. Примечательно и появившееся новшество: подписки о неразглашении, которые брали с вызванных в суд свидетелей.

В центре внимания следствия — ход Вёшенского восстания и роль Харлампия Ермакова в нем. Из хода следствия явствует, что он играл в восстании исключительно важную роль — был вначале командиром сотни, а потом командиром дивизии, входил в круг организаторов и руководителей восстания, будто бы принимал участие в расстрелах и расправах над мирным населением, сочувствующим большевикам.

Харлампий Ермаков выбрал соответствующую линию защиты: как и во время первого своего ареста, он доказывал, прежде всего, что не был организатором восстания и оказался в рядах восставших чуть ли не подневольно, расправами и расстрелами пленных не занимался. «5-го марта 1919 года старики-казаки выбрали меня командиром сотни. Я со своей сотней участвовал в бою под станицей Каргинской, где

- 148 -

было взято: пехоты 150 человек, 6—7 орудий и другое, — показывает Ермаков. — Некоторые из красноармейцев были приговорены к расстрелу, но я создал такую обстановку, что они остались живы»38.

Свидетели рассказывают о некоторых конкретных эпизодах участия Ермакова — как командира повстанцев — в боях с Красной армией, некоторые из них стараются по мере сил защитить обвиняемого.

«В 1919 г. Ермаков во время восстания командовал дивизией, в его отряде служил и я, — показывает Павел Ефимович Крамсков. — Однажды Ермаков во время боя взял в плен комиссара и двух красноармейцев, из них одного кр-ца убил Ермаков, а остальные направлены в штаб в Вёшенскую»39.

«В конце февраля или [начале] марта месяца была проведена мобилизация казаков Вёшенской станицы для участия в войне. Базковским обществом было созвано собрание и порешили: поручить Ермакову Х. В. командование мобилизованными казаками, — показывает Григорий Матвеевич Топилин. — Тов. Ермаков вел командование мобилизованными казаками и во время сражений взятых в плен красноармейцев направлял в Верхне-Донской округ в станицу Вёшенскую. Бывали случаи, что пленных после допроса совершенно освобождали. Расстрелов я лично не видел и о существовании таковых при штабе отряда не слышал. Взяты в плен под хутором Токинским один комиссар и 2 красноармейца, причем один из красноармейцев был убит во время схватки, а комиссара и второго красноармейца сейчас же отправили в Верхне-Донской округ, — о дальнейшей судьбе его я не знаю»40.

«В 1919 году Ермаков Харлампий командовал Базковской сотней восставших казаков против Соввласти. Из Красной армии ехал для переговоров к повстанцам военный комиссар с тремя красноармейцами. Ермаков с сотней захватили их в плен и доставили в штаб повстанческих войск и таковые были уничтожены. Во время командования частями Ермаков, как командующий правой стороны реки Дона, особенно отличался и числился как краса и гордость повстанческих войск. В одно время из боев в 1919 году Ермаков лично зарубил 18 человек матросов. Во время боев на реке Дон, под командованием Ермакова, было потоплено в реке около 500 челов. красноармейцев, никому из комсомольцев, комсоставу красных никому пощады не давал, рубил всех»41, — таковы показания Андрея Дмитриевича Александрова, стремившегося «утопить» Харлампия Ермакова, преувеличить его «зверства» против «красных».

Следствие имело очевидно обвинительный уклон, не брезгуя при этом и очевидными подлогами. Из показаний Александрова явствует, что Ермаков «лично зарубил 18 человек матросов» в бою.

В обвинительном же заключении, точнее — его «Конспекте», представленном в Москву, сказано:

«В момент восстания Ермаков лично зарубил 18 чел. пленных матросов»42. При этом дается отсылка к показаниям свидетелей, где нет и речи о «пленных» матросах.

- 149 -

При всей пристрастности следствие не смогло найти ничего достаточно серьезного для суда в дополнение к тому, что было обнаружено в 1923—1924 гг. Видимо, поэтому ростовское ОГПУ отказалось от судебного процесса над Харлампием Ермаковым и обратилось в Москву за разрешением решить его судьбу путем вынесения «внесудебного приговора», каковой мог быть только одним: расстрелять.

Думается, с этим обращением в Москву за разрешением на «внесудебный приговор» Ермакову связано и формирование пакета, куда были вложены три документа — «Послужной список» Ермакова, оправдательный приговор предыдущего суда и письмо Шолохова Ермакову, — пакет этот был присовокуплен к «Конспекту по следственному делу за № 7325», направленному на рассмотрение в столицу. А это означает, что не только местные чины ОГПУ, но и Ягода лично ознакомился с письмом Шолохова Харлампию Ермакову.

Потребовались долгие десятилетия, чтобы доброе имя Харлампия Ермакова — удивительного человека, своей феноменальной энергетикой и трагической биографией предопределившего бессмертный характер Григория Мелехова, было наконец восстановлено.

18 августа 1989 года «Постановлением Президиума Ростовского областного суда» дело производством было прекращено «за отсутствием в деянии Ермакова Х. В. состава преступления. Ермаков Харлампий Васильевич реабилитирован посмертно»43.

Невзирая на все сложности и трагические обстоятельства жизни Ермакова, Шолохов не боялся с ним встречаться, беседовать часами, и хотя долгое время умалчивал о нем как о прототипе Григория Мелехова, вывел его под собственным именем в своем романе.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ЗЕМЛЯКОВ

Помимо свидетельств писателя и его письма Ермакову, имеются и документальные свидетельства об их встречах дочери Ермакова.

Еще в 1939 году, в беседе с И. Лежневым, базковская учительница Пелагея Ермакова, по мужу — Шевченко, так вспоминала о своем отце: «— Отец был очень буйным гражданином. Не хочется о нем даже вспоминать!

Но потом постепенно оживляясь, начала рассказывать:

Пелагея Харлампьевна Шевченко, урожденная Ермакова

Пелагея Харлампьевна Шевченко,
урожденная Ермакова, одна из
прототипов Поленьки в романе
«Тихий Дон». 1970-е гг.

— Человек он был очень хороший. Казаки его любили. Для товарища готов был снять с себя последнюю рубаху. Был он веселый, жизнерадостный. Выдвинулся не по образованию (только три класса кончил), а

- 150 -

по храбрости. В бою он был как вихрь, рубил направо и налево. Был он высокий, подтянутый, немного сутулый <...>

В 1912 году он был призван на военную службу, империалистическая война в 1914 году застала его в армии <...> Вернулся отец сюда из действующей армии только в 1917 году, с полным бантом георгиевских крестов и медалей. Это было еще до Октябрьской революции. Потом работал в Вёшках с красными. Но в 1918 году пришли белые. Советской власти у нас не стало с весны. В 1919 году отец не был организатором Вёшенского восстания. Его втянули, и он оказался на стороне белых. Они его сделали офицером <...>

Когда белые покатились к Черному морю, то вместе с ними был и мой отец. В Новороссийске на его глазах бароны сели на пароход и уплыли за границу. Он убедился, что они использовали его темноту. Тогда он перешел на службу в буденновскую кавалерию. Повинился, раскаялся, его приняли в Первую Конную, он был командиром, получал награды... Демобилизовался он из армии Буденного только в 1924 году, работал здесь в Комитете взаимопомощи до 1927 года.

В эти годы Шолохов с ним часто встречался, подолгу беседовал, собирал материалы о гражданской войне. А отец мог рассказать наиболее подробно, как активный участник гражданской войны. Приедет, бывало, сюда Михаил Александрович — и ко мне: “Поля, на одной ноге — чтоб отец был здесь”»44.

Как видим, Пелагея Ермакова умалчивала, что стало с отцом в 1927 году; и демобилизацию из Конармии Буденного она относит к 1924 году, хотя это произошло в 1923 году, а в 1924 году он вышел из тюрьмы. Но в главном ее рассказы полностью совпадают с тем, что рассказывал о Харлампии Ермакове сам Шолохов.

В 1955 году с Пелагеей Харлампьевной Ермаковой встретился шолоховед В. Гура. «Почти на окраине станицы, на идущей по берегу Дона улице, отыскал я тот самый казачий курень, где жил Харлампий Ермаков, — рассказывает он в своей книге «Как создавался “Тихий Дон”». — Хозяйка дома Пелагея Харлампьевна, женщина со смуглым лицом и смоляными волосами, уже кое-где тронутыми сединой, встретила неожиданного гостя не совсем приветливо. С неохотой отвечала она на вопросы об отце. Немало, видно, хлопот доставил он своим детям, немало пришлось им пережить <...>

Пятнадцатилетней девочкой встретилась впервые с Шолоховым. Не многим и он был старше — пятью годами. Жил тогда в Каргине, часто наведывался к своему старому базковскому знакомцу Федору Харламову. Тот, бывало, просил Полюшку:

— Сбегала бы ты за Харлампием.

И Пелагея бежала, звала отца. Помнится ей, подолгу засиживался он с Шолоховым в горенке Харламовых. До поздней ночи, бывало, затягивались эти беседы. С нелегкой судьбой столкнулся совсем еще молодой писатель»45.

Как видим, из уст дочери Харлампия Ермакова В. Гура получил убедительное подтверждение данных о неоднократных и продолжительных встречах Шолохова с ее отцом.

- 151 -

«Пелагея Харлампьевна выдвинула ящик комода, достала пожелтевшую от времени, истертую фотографию тех лет.

— Это все, что осталось от отца, — сказала она и протянула фотографию.

Смотрел с нее молодой еще, горбоносый, чубатый казак с усталым прищуром глаз много испытавшего в жизни человека, не раз глядевшего в лицо смерти. Нелегко, видно, дались Ермакову три Георгиевских креста, приколотых к солдатской шинели: четырнадцать раз был ранен, контужен. Слева, у самого эфеса шашки, держала его за локоть дородная женщина, покрытая шерстяной клетчатой шалью с кистями. Это Прасковья Ильинична, жена Ермакова»46.

И еще один рассказ — о встрече в 1955 году с дочерью Ермакова биографа и исследователя жизни и творчества Шолохова Константина Приймы в книге «С веком наравне»:

«...Будучи в хуторе Базки, я навестил учительницу Пелагею Харлампьевну Ермакову-Шевченко. Невысокая, полная, еще не утратившая былой красоты, женщина вела со мной разговор о своем отце с болью и скорбью в черных глазах.

— С германского фронта, — рассказывала П. Х. Ермакова, — мой отец вернулся героем — с полным бантом Георгиевских крестов, в чине хорунжего, на свою беду потом... Выслужился. Рискованный был казак. Был левша, но и правой рукой вовсю работал. В бою, слыхала я от людей, бывал ужасен. Примкнул к красным в 1918 году, а потом белые его сманули к себе, был у них командиром. Мама наша умерла в 1918 году. Он приехал с позиций, когда ее уже похоронили. Худой... исчерна-мрачный. И ни слезинки в глазах. Только тоска... А вот когда коня потерял, заплакал... Помню это было в дороге, при отступлении нашем в Вешки, его коня — Орла — тяжело ранило осколком снаряда. Конь — белолобый, упал наземь, голову поднимает и страшно ржет — кричит! Отец кинулся к коню, в гриву уткнулся: “Орел мой, крылатик! Не уберег я тебя, прости, не уберег!” И покатились у него слезы... Отступал отец до Новороссийска с белыми, а там сдался Красной Армии и служил у Буденного, в командирах ходил...

<...> После демобилизации отец жил тут, в Базках, с нами. В 1926 году Михаил Александрович Шолохов — тогда молодой, чубатый, голубоглазый — частенько приезжал в Базки к отцу. Бывало, мы с дочерью Харламова, Верочкой, играемся или учим уроки, а Михаил Александрович приедет и говорит мне: “А ну, чернявая, на одной ноге смотайся за отцом!” Отец приходил к Шолохову, и они подолгу гутарили у раскрытого окна перед Доном — и до самой зари, бывало... А о чем — это вы спросите при случае у Михаила Александровича...»47.

Краевед Г. Я. Сивоволов приводит свою запись беседы с Пелагеей Харлампьевной Ермаковой, учительницей, награжденной за многолетний труд орденом Ленина; долгое время она жила в Базках, потом переехала в Вёшенскую. В беседе с ним Пелагея Харлампьевна вспоминала некоторые любопытные эпизоды из жизни своего отца, которые нашли место на страницах романа и прямо перекликаются с рассказом о нем Шолохова: «Приезжая домой, отец обычно не въезжал

- 152 -

через калитку, — вспоминает она, — а перемахивал ее. Как обычно, садясь за стол, отец меня и брата сажал на колени, ласкал, давал подарки»48.

К. Прийма в 1955 году застал в живых казака хутора Базки Якова Фотиевича Лосева, который, будучи участником Гражданской войны на Дону со стороны красных, лично знал Харлампия Ермакова. Яков Лосев рассказал К. Прийме:

«— Видишь, тут и жил Ермаков Харлампий Васильевич, послуживший, по словам самого Шолохова, предтечей Гришки Мелехова <...> Вот его курень... Харлампиев дед привел себе жену из туретчины, которая родила ему сына Василия-турка... <...> У Василия-турка детей была — куча. И Харлашу трех лет отдал отец на воспитание своей родне, к нам, в Базки, бездетному казаку Солдатову. Вот его баз и курень над Доном. Наш Харлампий, черный, горбоносый, красивый и взбалмошный, ушел с Базков на царскую службу. На германском фронте заслужил четыре креста Георгия, стал хорунжим. В революцию примкнул в Каменской к Подтелкову. Мы избрали его в Базках в ревком. Был он, Ермаков, рядом с Подтелковым, когда тот зарубил есаула-палача Чернецова. А позже Харлампий примкнул к белым. И был свидетелем казни отряда Подтелкова в Пономареве, но из своей сотни не дал ни одного казака в палачи, всех увел обратно в Базки. А позже, уже в Вёшенском восстании 1919 года, командовал полком, а затем и конной дивизией. Вскоре у него тут, в Базках, умерла жена. Он приголубил себе сестру милосердия и отступил с нею на Кубань. В Новороссийске сдался красным, наверное, скрыл свои грехи по восстанию. На польском фронте в Первой Конной командовал эскадроном, затем — полком. После разгрома Врангеля Буденный назначил Ермакова начальником кавшколы в Майкопе. Вот она, какая планида ему вышла... <...> На польском фронте он здорово отличился у Буденного, был начальником кавшколы в городе Майкопе. После демобилизации Ермаков вернулся в Базки, недолгое время был председателем комитета взаимопомощи. Затем вдовы и партизаны потребовали у Харлампия ответа за его черные дела в дни Вёшенского восстания. В 1927 году Ермаков был изъят органами ГПУ и, кажется, сослан на Соловки или даже расстрелян... Такова биография Ермакова, таковы действительные факты его жизни...

— Да, судьба его трагична, — сказал я. — Но я думаю, что и в Ермакове было что-то стоящее, что и привлекло к нему внимание Шолохова...

— Стоящее? — переспросил Лосев. — Наверное, было... Ведь он знал все о Вёшенском восстании, хорошо знал Кудинова — командующего мятежом, и знал об этом все досконально! Все-таки был комдив—1. Стоящее, видать, было... Я все говорю к тому, чтобы приоткрыть самое главное: “Тихий Дон” мог быть написан и был написан только в Вёшках! Всмотрись и вдумайся, как глубоко он врос в землю вёшенскую — в наши Базки и в хутор Плешаков, где жил и работал отец Михаила Александровича, где ставил на ноги Советскую власть коммунист, машинист мельницы Иван Сердинов — Шолохов в своем романе назвал его Котляровым... И в Усть-Хоперскую, из которой

- 153 -

вышел батареец, беспартийный большевик Федор Подтелков и генерал-атаман Каледин; и в Боковскую, давшую нам романтика Михаила Кривошлыкова; и в Каргинскую, которая столь же ярко запечатлена в романе и где, кстати сказать, отрок Шолохов — по заверению старожилов — из уст самого Харлампия Ермакова услыхал весть о трагической гибели подтелковцев. Врос “Тихий Дон” и в самые Вёшки, как окружную станицу, и как центр мятежа казаков в начале января 1919 года против генерала Краснова, и как центр мятежа этих же казаков против расказачивания Дона троцкистами в марте 1919 года, мятежа, который затем превратился в контрреволюционный... Чтобы написать “Тихий Дон”, все это надо было знать из жизни, изучить по документам, досконально выверить, перелопатить горы материалов в архивах, выслушать сотни — а может, и тысячи! — человеческих исповедей, вдохнуть их в человеческие образы, каждый из коих стал самобытен, неповторим и незабываем. Чтобы все это сделать, — заключил старик Лосев, — надо было также родиться на вёшенской земле и к тому же родиться Шолоховым!..»49.

Мы приводим столь подробные и неопровержимые свидетельства о взаимоотношениях Шолохова и Харлампия Ермакова потому, что «антишолоховеды» ставят под сомнение даже сам факт знакомства писателя с Харлампием Ермаковым, и, как указывалось ранее, подлинность письма Шолохова Ермакову. Между тем Прийма встретил в Базках казака Якова Федоровича Пятикова, называвшего себя ординарцем Ермакова, который рассказал ему:

«— Михаил Александрович Шолохов приезжал к Харлампию Васильевичу в Базки, и не раз. И подолгу беседовали они. Все, конечно, о войне германской и гражданской. Ну, моему командиру было что вспомнить и рассказать. Имел Ермаков от Шолохова книжечку его рассказов и письмо. В одночась показывал мне...

— Письмо?! Это верно?

— Вот те крест! — ответил Пятиков. — Писал из Москвы Шолохов, что нужен ему Харлампий Васильевич. По делу. По какому? В одночась мой командир сказал, что все больше его, Шолохова, восстание Вёшенское волнует...

— Когда же это было?

— Давно, — протянул старик. — Так давно, что уже в очах темно... Наверное, в году 1925 или в 26-м...»50.

Как видим, казак из хутора Базки Яков Федорович Пятиков знал о письме Шолохова Ермакову задолго до того, как о нем узнал К. Прийма, получив доступ к «Делу» Ермакова.

Процитированный рассказ Якова Пятикова — еще одно убедительное свидетельство близости Шолохова и Ермакова, приведенное самым близким к Ермакову человеком, который жил рядом с ним на хуторе Базки, был его ординарцем во время восстания, а потому действительно мог знать, как он говорил, «многое и очень интересное из жизни и невзгод Харлампия Ермакова»51.

И, наконец, еще одно подтверждение того, что именно Харлампий Ермаков был прототипом Григория Мелехова, — не кого-нибудь, но командующего Верхнедонским восстанием Павла Кудинова. Находясь

- 154 -

в Болгарии, на заданный К. Приймой вопрос: «Что вы скажете о главном герое “Тихого Дона” — Мелехове?», он ответил:

«— Среди моих командиров дивизий Григория Мелехова не было, <...> Это вымышленное лицо. Возглавлял первую в романе мелеховскую дивизию хорунжий, георгиевский кавалер из хутора Базки Харлампий Васильевич Ермаков. В романе он у Григория Мелехова командует полком. Ермаков был храбрый командир, забурунный казак. Многие его приметы, поступки и выходки Шолохов передал Григорию Мелехову.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что бабка Харлампия — турчанка, — ответил Кудинов. — И то, что он — хорунжий с полным бантом крестов Георгия, что некоторое время был у красных с Подтелковым. Я Харлампия знал хорошо. Мы с ним — однополчане. И его семейную драму я знал. Его жена трагически умерла в восемнадцатом году, оставив ему двух детишек... А его заполонила новая любовь. Тут такие бои, земля горит под ногами, а Харлампия любовь крутит-мутит... <...> Возле хутора Климовка порубил Харлампий Ермаков матросов в бою, а потом бился <...> головой об стенку. И эти его вечные вопросы “Куда мы идем? И за что воюем?” — тоже правда... В романе все это звучит на высоких нотах, краски сгущены, трагедия, одним словом... Так в этом же и сила, и глубина, и пленительность таланта Шолохова»52.

Эти слова руководителя Верхнедонского восстания Павла Кудинова, подтверждающие истинность изображения в «Тихом Доне» исторических событий, а также тот факт, что прообразом Григория Мелехова, исключительно близким к оригиналу, был Харлампий Ермаков, для прояснения проблемы авторства «Тихого Дона» исключительно важны.

«СЛУЖИВСКАЯ» БИОГРАФИЯ

Сопоставим на основе «Дела» Ермакова и текста романа воинский «служивский» путь Григория Мелехова и Харлампия Ермакова. Начнем с предвоенных лет и германской войны.

Харлампий Ермаков

Григорий Мелехов

Родился 7 февраля 1891 года в хуторе Аптиповском Вёшенской станицы Области Войска Донского53.

Родился примерно в 1892 году в хуторе Татарском Вёшенской станицы Области Войска Донского.

В январе 1913 года призван на действительную военную службу в 12-й Донской казачий полк54.

В январе 1914 года призван на действительную военную службу в 12-й Донской казачий полк.

После призыва в составе 12-го Донского казачьего полка оказался в местечке Радзивиллов, в четырех верстах от русско-австрийской границы55.

После призыва в составе 12-го Донского казачьего полка оказался в местечке Радзивиллов рядом с русско-австрийской границей.

- 155 -

Разница на год в рождении определяет и разницу в датах военной службы.

Здесь необходим комментарий. Почему вдруг и Григорий Мелехов, и Харлампий Ермаков начинают военную службу в местечке Радзивиллов в далекой Галиции? Это объясняется тем порядком, который был установлен для казачьих полков в русской армии. Их комплектование было связано с местностью — каждый имел постоянный номер и формировался, в свою очередь, в строго определенных округах и станицах. Порядок службы и расквартирования этих полков так же был строго распределен. Местом расквартирования 12-го Донского казачьего полка, формировавшегося из казаков вёшенской округи, было установлено местечко Радзивиллов Волынской губернии: в случае войны он должен был прикрывать австрийскую границу.

В литературе Радзивиллов как место расквартирования 12-го Донского казачьего полка не остался без внимания. Так, эмигрантский писатель В. И. Сагацкий (его отец во время германской войны служил в 12-м полку) опубликовал в журнале «Родимый край» (Париж) очерк «Радзивиллов». В нем упоминаются многие детали военного казачьего быта, реальные события и лица, отраженные в «Тихом Доне». В частности, здесь фигурирует реальное лицо — командир Василий Максимович Каледин, старший брат генерала Алексея Каледина, — будущего донского атамана. Реальная фигура в 12-м полку — и прямой начальник Мелехова, командир четвертой сотни подъесаул Полковников. Это он повел сотню в первую атаку, а позже подписал письмо Пантелею Прокофьевичу о том, что его сын Григорий пал смертью храбрых. Сагацкий сообщает, что в 1917 году есаулу Полковникову было суждено стать последним командиром Петроградского военного округа при Временном правительстве и быть расстрелянным большевиками56.

Реальные случаи, а не выдумка писателя — коллективное изнасилование казаками горничной, и спасение жизни командира 9-го драгунского полка, описанные в романе. Как сообщает Г. Ермолаев в своей работе «Исторические источники “Тихого Дона”», есаул Цыганков из 12-го полка зафиксировал эти реальные события в своих воспоминаниях, «которые он читал группе офицеров зимой 1917—1918 года. Одним из слушателей был Святослав Голубинцев, по мнению которого Цыганков послужил прототипом есаула Калмыкова в “Тихом Доне”»57.

Как же все эти факты, детали и реальные события из жизни 12-го Донского казачьего полка могли попасть на страницы «Тихого Дона»?

Конечно же, только со слов тех казаков, которые в это время служили в полку, и, в первую очередь, — со слов Харлампия Ермакова. Как говорил Шолохов местным краеведам, учителям Вёшенской средней школы Н. Т. Кузнецовой и В. С. Баштанник, «биография Мелехова и биография Ермакова (служивская) совершенно идентичны, вплоть до момента расположения полка перед войной у Бродов». Совершенно очевидно, что писатель подчеркивает факт идентичности месторасположения 12-го казачьего полка перед войной в районе Бродов, как в жизни, так и в романе, в местечке Радзивиллов.

- 156 -

Анкета для арестованного из следственного дела, собственноручно заполненная Х. В. Ермаковым

Анкета для арестованного из следственного дела,
собственноручно заполненная Х. В. Ермаковым

- 157 -

Анкета для арестованного из следственного дела, собственноручно заполненная Х. В. Ермаковым

- 158 -

Учителя же сделали из этого замечания Шолохова совершенно неправильный вывод: «...в дальнейшем мы почти не находим ничего общего в воинских биографиях Ермакова и Мелехова»58. Это утверждение опровергается материалами «Дела» Харлампия Ермакова. Опираясь на них, проследим дальнейший «служивский» путь Харлампия Ермакова и Григория Мелехова.

Харлампий Ермаков

Григорий Мелехов

По данным «Послужного списка» 14 июля 1914 года в составе 12-го Донского казачьего полка «выступил на германско-австрийский фронт»59.

В июле 1914 года в составе 12-го Донского казачьего полка принимает участие в боях на российско-австрийской границе и на территории Австрии.

В составе 12-го Донского полка с июля 1914 по ноябрь 1916 года находился на австрийском фронте60.

В составе 12-го Донского полка с июля 1914 по ноябрь 1916 года находился на австрийском фронте.

Судя по «Послужному списку», получил восемь ранений: после первого — на австрийском фронте — был направлен на лечение на станцию Сарна, где пролежал два месяца; последнее ранение — на Румынском фронте 20 ноября 1916 года, «под высотой 1467, в левую руку», после чего направляется на лечение в город Пуропелицы, а потом — в Ростов, где лечился два месяца61.

Получил во время боев несколько ранений: в голову под Каменка-Струмилово, на австрийском фронте, после чего находился в Москве на излечении в больнице доктора Снегирева; еще одно в руку — на румынском фронте, при штурме высоты 720; после излечения поехал в отпуск в хутор Татарский.

За время боевых действий к ноябрю 1916 года награжден четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырех степеней.

За время участия в боях, к ноябрю 1916 года награжден четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырех степеней.

Как видим, в романе имеет место чуть ли не пунктуальное совпадение воинских биографий Григория Мелехова и Харлампия Ермакова.

Те же факты биографии Х. Ермакова, которые мы привели по его «расстрельному» делу, приводит в своей статье «Герои из “Тихого Дона”» местный краевед из станицы Преображенской Г. Маноцков (опубликована в газете «Казачий круг»). Маноцков пишет о Харлампии Ермакове: «Как рассказывают документы, на службу ушел в 1913 году, которую проходил в 1 сотне 12 Донского казачьего генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического полка... Полк входил в состав 11 кавалерийской дивизии.

- 159 -

Войну начал на Юго-западном фронте, уже 26 июля 1914 года; на третий день войны с Австрией полк с боя взял местечко Лешнев. Первым из полков дивизии перешел австро-венгерскую границу. Чудеса храбрости показывали казаки полка, об этом говорят цифры: на 10 ноября 1915 года четыре офицера награждены Георгиевским оружием, Георгиевский крест 1-й степени имели 10 казаков, 2-й степени — 30 человек, 3 степени — 81 казак, 4 степени — 30 человек.

Одним из первых в полку Георгия получил Харлампий Васильевич Ермаков, о его награждении в октябре 1914 года писала газета “Донские областные вести”. Читая скупые строчки журнала боевых действий полка, видно, что полк с 11 по 20 сентября 1914 года в составе дивизии участвовал в блокаде в Перемышле и вел разведку. За одну из таких разведок приказом по II армейскому корпусу от 1 сентября 1914 года казак Ермаков Х. награжден Георгиевским крестом 4 ст. № 2605» («Казачий круг». 2000. 18 мая.).

Харлампий Ермаков — один из немногих в полку получил Георгиевский крест всех четырех степеней. По словам Шолохова, Харлампий Ермаков, обладавший «памятливостью» и даром рассказчика, щедро делился с молодым писателем своими воспоминаниями, впечатлениями, деталями и подробностями тех боевых эпизодов, в которых принимал участие.

Напомним хотя бы крайне выразительное свидетельство Шолохова, как много открыл ему Харлампий Ермаков о боях с немцами: «— И баклановский удар — тоже от него».

В романе «Тихий Дон» Григория Мелехова учит «баклановскому удару» казак из станицы Казанской Алексей Урюпин по прозвищу «Чубатый».

В действительности «баклановским ударом» в совершенстве владел Харлампий Ермаков. Вот как говорил об этом встречавшийся с Ермаковым казак Бузырев:

«Владел и левой рукой. Срубленный Ермаковым всадник падал с седла постепенно, не сразу»62.

«Служивские» биографии Харлампия Ермакова и Григория Мелехова после ранения того и другого в ноябре 1916 года на румынском фронте также очень схожи — если иметь в виду последние месяцы предреволюционного 1916 года и время Февральской революции. В «служивской» биографии того и другого имеется «пауза», которая захватывает период — с ноября 1916 по май 1917 года. «Послужной» список Харлампия Ермакова свидетельствует, что, начиная с ноября 1916 и по май 1917 года он находился на излечении, а затем — в отпуске. «Служивская» биография Григория Мелехова с начала ноября 1916 по май 1917 года «зеркально» повторяет биографию Харлампия Ермакова. Григорий Мелехов в течение всего этого времени выведен из действия и почти не присутствует во второй книге «Тихого Дона».

Но вот приходит весна 1917 года.

- 160 -

Харлампий Ермаков

Григорий Мелехов

В мае 1917 года назначен командиром взвода во 2-й Запасный Донской казачий полк, расположенный в станице Каменской, и «по георгиевскому статусу» произведен в хорунжие63.

В январе 1917 года произведен за боевые отличия в хорунжие. Назначен во 2-й Запасный Донской казачий полк взводным офицером.

Харлампий Ермаков практически не участвовал в событиях, предшествовавших Февральской революции, равно как и в тех, которые готовили переход от Февраля 1917 к Октябрю 1917 года, включая и корниловский мятеж.

Не участвовал в этих событиях и Григорий Мелехов.

Зато оба они одинаково встречают Октябрь 1917 года: Ермаков «выступил против белых банд атамана Каледина, есаула Чернецова», Григорий Мелехов — «подался на сторону большевиков», взял на себя командование отрядом из 300 человек.

Оба в январе встретились с Подтелковым.

Оба были ранены в бою с отрядом Чернецова: Ермаков — под станцией Лихая; Мелехов — под станцией Глубокая.

Участие Харлампия Ермакова в отряде Подтелкова, включая убийство Подтелковым есаула Чернецова, казнь Подтелкова и Кривошлыкова — как они предстают в биографии Ермакова и на страницах «Тихого Дона», совпадение этих обстоятельств — будет подробно рассмотрено нами далее.

А пока — хотя бы кратко — рассмотрим еще один немаловажный вопрос: как соотносятся «служивские» биографии Харлампия Ермакова и Григория Мелехова в ключевой для «Тихого Дона» период — во время Вёшенского восстания.

КОМДИВ—1

Возникает еще один вопрос, немаловажный для прояснения проблемы авторства «Тихого Дона»: из каких источников его автор мог получать информацию о Вёшенском восстании, — настолько полную, надежную и всеобъемлющую, что она позволила воссоздать ход этого восстания на страницах романа с документальной достоверностью.

Вопрос непраздный. До публикации романа Шолохова о Вёшенском восстании знали и помнили только на Дону.

После Гражданской войны ни в советской, ни в белогвардейской историографии об этом восстании не появилось почти ничего. Лишь в 1931—1932 годах в журнале «Вольное казачество» в Праге был опубликован «исторический очерк» Павла Кудинова «Восстание верхнедонцов в 1919 году»64, — уже после того, как третья книга романа, посвященная восстанию, в основном была написана.

- 161 -

Беседуя с читателями в 1930 году, Шолохов говорил прямо: «Трудность еще в том, что в третьей книге я даю показ вёшенского восстания, еще не освещенного нигде»65. Все, что можно было к этому времени узнать в открытых советских источниках о Вёшенском восстании, исчерпывалось несколькими абзацами в книге Н. Е. Какурина «Как сражалась революция» (М.; Л., 1925).

В своей краткой характеристике этого восстания Н. Е. Какурин исходил из единственного источника — «Стратегического очерка наступательной операции Южного фронта за период январь-май 1919 года // Труды Комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914—1918 гг.» (М., 1919), — «закрытого» документа, создававшегося для командиров Красной армии. Шолохов вряд ли был знаком с ним; во всяком случае, он на него никогда не ссылался.

Н. Е. Какурин. 1927 г.

Н. Е. Какурин.
1927 г.

Из этого документа Н. Какурин взял конкретные характеристики восстания, определив число восставших в 15000 человек при нескольких пулеметах. Шолохов взял на себя смелость оспорить эти данные Какурина и советских генштабистов. В своем примечании к журнальному тексту романа «Тихий Дон», опубликованному в июльской книжке «Октября» за 1932 год, впоследствии снятом из книжных публикаций романа (видимо, в связи с арестом в 30-е годы Н. Какурина), он писал: «На самом же деле повстанцев было не 15.000 человек, а 30000—35000, причем, вооружение их в апреле-мае состояло не “несколько пулеметов”, а 25 орудий (из них 2 мортирки), около 100 пулеметов и по числу бойцов почти полное количество винтовок. Кроме этого в конце раздела, посвященного характеристике Верхнедонского восстания, есть существенная неточность: оно (восстание) не было, как пишет т. Какурин, подавлено в мае, на правом берегу Дона. Красными экспедиционными войсками была очищена территория правобережья от повстанцев, а вооруженные повстанческие силы и все население отступили на левую сторону Дона. Над Доном, на протяжении двухсот верст были прорыты траншеи, в которых позасели повстанцы, оборонявшиеся в течение двух недель, до Секретевского прорыва, до соединения с основными силами Донской армии»66.

В споре с официальной военной историографией начала 20-х годов ближе к истине был Шолохов. Павел Кудинов в своем очерке «Восстание

- 162 -

верхнедонцов в 1919 г.» ссылается на штаб Донской армии: «В оперативной сводке штаба Донской армии... значилось, что против восставших верхнедонцов, насчитывающих до 25 000 бойцов, действует 40000-ая армия красных»67. А в показаниях на допросе в СМЕРШе в 1945 году он назовет более точную цифру участников восстания: 30000—35000 человек, что совпадает с данными Шолохова.

В пользу Шолохова — и свидетельство П. Кудинова о вооруженности восставших: «Армия восставших, в двадцатидневный срок одерживая славные победы над сильнейшим врагом, с каждым днем крепла и технически и духовно; в каждом полку были пулеметные команды, винтовку приобрел каждый, появились и пушки»68. Правда, проблемой были патроны. И снаряды.

Так что Шолохов, обозначив число повстанцев в пределах не 15000, а 30000—35000, указав наличие у повстанцев большого количества пулеметов, пушек, винтовок, оказался куда ближе к исторической истине, чем историограф Красной армии.

Откуда такая осведомленность при почти полном отсутствии в то время письменных источников о Верхнедонском восстании, позволявшая ему оспорить книгу Н. Какурина и документы генштабистов?

Ответ один — писатель опирался на устные источники, в которых был настолько уверен, что шел на открытый спор с документами Генерального штаба. Столь широкими и точными сведениями о Верхнедонском восстании стратегического характера могли располагать лишь руководители его, имевшие представление не только о конкретных операциях, но и о его общем размахе. Таким человеком и был Харлампий Ермаков, один из руководителей восстания, правая рука Павла Кудинова, его однополчанин и близкий друг. Неслучайно в своем уже упоминавшемся историческом очерке Кудинов пишет о Ермакове — «комдиве—1» больше, чем обо всех остальных военных руководителях восстания, вместе взятых. И недаром, видимо, следователи ОГПУ долгое время считали Харлампия Ермакова руководителем Вёшенского восстания, хотя сам он упорно доказывал, что это не так.

Практически из всех командиров повстанческих дивизий, полков и бригад — «офицеров из народа», как их характеризовал П. Кудинов, из всех руководителей Вёшенского восстания, кто мог обладать обобщенной, стратегической информацией о восстании и сообщить ее автору романа «Тихий Дон», после 1919 года в реальности оставался один Харлампий Ермаков. Остальные, как уже говорилось выше, или погибли в огне Гражданской войны, или (немногие) ушли в эмиграцию. И лишь благодаря тому глотку свободы, который по милости следователя и благодаря заступничеству земляков Харлампий Ермаков получил в 1924—1926 годах, правда о Вёшенском восстании через роман М. А. Шолохова дошла до людей.

Чтобы показать предметно, что именно свидетельства Харлампия Ермакова и частично личные впечатления «отрока» Шолохова могли лечь в основу фактографии глав, посвященных Вёшенскому восстанию, сопоставим текст романа с материалами «Дела» Ермакова.

С. Н. Семанов в своей книге «“Тихий Дон” — литература и история» замечает, будто «в “Тихом Доне” ни прямо, ни косвенно не приводится

- 163 -

дата начала вёшенского мятежа, но по роду (опечатка: видимо, по ряду. — Ф. К.) обстоятельств можно установить, что действие происходит до начала марта»69. Но это не так. В романе указана точная дата начала Вёшенского мятежа, совпадающая с той реальной датой, которую впоследствии установили историки.

XXVII глава шестой части «Тихого Дона» начинается так: «25 февраля. На второй день после приезда с Сингина, Кошевой направился в Вёшенскую узнать, когда будет собрание комячейки» (4, 189). Приехав в Вёшенскую, он «стал на квартиру», а наутро, придя в ревком, узнал, что в округе неспокойно: в Казанской шел бой, в Еланской «что-то нехорошо». И в Вёшенской вдруг послышались выстрелы где-то за станицей. «Мишка побелел, выронил папиросу. Все бывшие в доме кинулись во двор. Выстрелы гремели уже полнозвучно и веско. Возраставшую пачечную стрельбу задавил залп, завизжали пули, заклацали, брызгаясь в обшивку сараев, в ворота <...> переворот вступал в права» (4, 190, 191).

Такова точная дата начала восстания в «Тихом Доне»: с 25 на 26 февраля (по старому стилю).

Мы имеем сведения о начале мятежа можно сказать из первоисточника — «исторического очерка» Павла Кудинова «Восстание верхнедонцов в 1919 году». И хотя этот очерк был написан в значительной степени по памяти — десять лет спустя после восстания, тем не менее, автор приводит о нем очень точные сведения. П. Кудинов пишет: «Казаки хутора Шумилина (Казанск[ой] ст[аницы]), зорко наблюдая за передвижениями частей красного пополнения, в ночь под 26 февраля 1919 г. напали на спящий карательный отряд, расположенный в том же хуторе. Комиссары были уничтожены. Истребив отряд грабителей в хуторе Шумилине, доблестные шумилинцы с присоединившимися казаками ближайших хуторов в конном строю помчались в станицу Казанскую, уничтожая по пути красных. В попутных же хуторах призывали казаков присоединиться, и все, кто мог, седлали коней и спешили к родной станице. Около пяти часов ночи под вой зимней вьюги конные повстанцы под командою подхорунжих и урядников окружили станицу Казанскую. Разбившись на группы и определив роль каждой, повстанцы в пешем строю бесшумно двинулись в центр станицы, “ликвидируя” на месте патрули и часовых <...> Уничтожив красных в Казанской, восставшие в количестве 250 человек двинулись на станицу Мигулинскую, лежавшую в 12 верстах от Казанской, захватывая сторожевые пункты наблюдателей»70.

Наконец в ночь под 27 февраля конная сотня под командой подхорунжего Емельяна Ермакова (брата Харлампия) выступила на Вёшенскую, а утром 29 февраля, сообщает П. Кудинов, — 1-я Решетовская конная сотня в составе 170 человек под командой подхорунжего Ломакина заняла станицу Еланскую. В ночь на 1 марта отряд хорунжего Харлампия Ермакова выступил на станицу Каргинскую (захватив во время этого рейда красного командира Лихачева).

- 164 -

Рисунок С. Королькова

Рисунок С. Королькова

Так — по свидетельству Павла Кудинова — разворачивались события в первые дни Вёшенского восстания. И эта последовательность событий как во времени, так и в пространстве точно отражена в «Тихом Доне».

Позже «восстали еланские и вёшенские с энтой стороны. Фомин и вся власть из Вешек убегли на Токин. Кубыть восстала Казанская, Шумилинская, Мигулинская. <...> В Еланской первым поднялся Красноярский хутор» (4, 195).

В определении центра мятежа Шолохов оказался даже точнее, чем штаб Южного фронта. По свидетельству Семанова, в документах Штаба начало мятежа приписано станице Еланской71. Эта же информация повторена и в телеграмме командующего Южным фронтом Главкома Красной армии 15 марта 1919 г.: «Первой 11 марта восстала станица Еланская»72. Эта информация была механически перенесена из документов штаба Южной армий в телеграмму Главковерху. Информация ошибочная. И в «Тихом Доне», и в воспоминаниях П. Кудинова говорится о том, что восстание в Еланской началось после Шумилина, Казанской, Мигулинской и Вёшенской. Этого не знал штаб Южной армии, так как не имел проверенных информантов. Но это знал Шолохов.

- 165 -

Страница из следственного дела Х. В. Ермакова, заполненная его рукой

Страница из следственного дела Х. В. Ермакова, заполненная его рукой

- 166 -

Фактически «Тихий Дон» был не только художественной эпопеей о жизни донского казачества, но и первой документальной историей Вёшенского восстания.

Откуда в романе столь точная информация о начале и ходе восстания?

Обратимся снова к «Делу» Харлампия Ермакова. Доказывая следователю, что он не был организатором восстания, в своем заявлении председателю Донского областного суда от 4 июня 1924 г. (то есть когда он был освобожден под поручительство, но находился под следствием), он пишет: «Я, Ермаков Харлампий Васильевич восстание не организовывал и не руководил им... принять на себя дело организатора... я при всем желании не мог, ибо сама организация началась со станицы Казанской и Мигулинской Дон[ского] окр[уга], в то время как я находился в Базках Вёшенской вол[ости] на расстоянии 50 верст»73.

Ранее в своих показаниях 24 мая 1923 года Ермаков говорил: «В 1919 году в феврале месяце в станицах Казанской, Мигулинской, Вёшенской, Еланской было восстание против Соввласти»74. Эта информация Ермакова подтверждается в «Деле» и свидетельскими показаниями. Так, казак Каргинской станицы Богачев на допросе сказал: «Кем было организовано восстание, я не знаю, т. к. восстание организовывалось не в Каргинской, а в Казанской станице»75.

Кто же они — организаторы и руководители Вёшенского восстания? Люди эти названы в романе «Тихий Дон» с документальной точностью, что подтверждают очерк П. Кудинова и исследования современных историков.

«Вёшенская, как окружная станица, стала центром восстания, — говорится в романе. — После долгих споров и толков решили сохранить прежнюю структуру власти. В состав окружного исполкома выбрали наиболее уважаемых казаков, преимущественно молодых. Председателем посадили военного чиновника артиллерийского ведомства Данилова. Были образованы в станицах и хуторах советы, и, как ни странно, осталось в обиходе даже, некогда ругательное, слово “товарищ”. Был кинут и демагогический лозунг: “За советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей”. Поэтому-то на папахах повстанцев вместо одной нашивки или перевязки — белой — появилось две: белая накрест с красной.

Суярова на должности командующего объединенными повстанческими силами сменил молодой — двадцативосьмилетний — хорунжий Кудинов Павел, георгиевский кавалер всех четырех степеней, краснобай и умница. <...>

Начальником штаба выбрали подъесаула Сафонова Илью, и выбрали лишь потому, что парень был трусоват, но на руку писуч, шибко грамотен. Про него так и сказали на сходе:

— Сафонова в штаб сажайте. В строю он негож» (4, 208—209).

Возникает все тот же вопрос: откуда автор «Тихого Дона» мог получить всю эту уникальную документальную информацию — об организации

- 167 -

и подготовке восстания, о его руководителях. Ответ и на этот вопрос тоже в «деле» Харлампия Ермакова, обладавшего этой информацией. Только он и мог вооружить ею Шолохова.

В своих показаниях на следствии Ермаков категорически отвергал предъявленное ему обвинение в организации и руководстве Вёшенским восстанием. На вопрос следователя 26 апреля 1923 года об организаторе восстания в Вёшенской и ее окрестностях он ответил так:

«Организаторами были Суяров, Медведев, Кудинов, первый из Казанской станицы, второй тоже, и Кудинов из Вёшенской». В заявлении подсудимого Ермакова старшему следователю Стэклеру 23 января 1927 г. вновь названы примерно те же фамилии: «... Во главе отряда стояли есаул Кудинов, Сафонов, Алферов, Булгаков и мой брат Емельян Ермаков и другие, которых сейчас не упомню»76.

Мы видим почти полное совпадение имен организаторов и руководителей Вёшенского восстания в «Деле» Ермакова и в «Тихом Доне».

В краткой характеристике Вёшенского восстания, содержащейся в примечании к тексту романа, на которое мы уже ссылались, Шолохов охарактеризовал его размах: восстание охватило территорию, равную средней по размерам европейской стране. В своем историческом очерке Павел Кудинов также показывает истинный размах этого восстания: многообразие боевых действий, которые вели пять повстанческих дивизий, конная бригада и два конных полка на обширной территории Верхнего Дона.

В романе приводится характеристика боевых частей повстанцев и названы их командиры:

«Тридцать пять тысяч повстанцев делились на пять дивизий и шестую по счету отдельную бригаду. На участке Мешковская — Сетраков — Вежа билась 3-я дивизия под командой Егорова. Участок Казанская — Донецкое — Шумилинская занимала 4-я дивизия. Водил ее угрюмейший с виду подхорунжий, рубака и черт в бою, Кондрат Медведев. 5-я дивизия дралась на фронте Слащевская — Букановская, командовал ею Ушаков. В направлении Еланские хутора — Усть-Хоперская — Горбатов бился со своей 2-й дивизией вахмистр Меркулов. Там же была и 6-я отдельная бригада, крепко сколоченная, почти не несшая урона, потому что командовавший ею максаевский казак, чином подхорунжий, Богатырев, был осмотрителен, осторожен, никогда не рисковал и людей зря в трату не давал. По Чиру раскидал свою 1-ю дивизию Мелехов Григорий. Его участок был лобовым...» (4, 240).

Этот перечень полностью совпадает и в очерке П. Кудинова. Перечислив все названные выше имена командиров повстанческих дивизий, Кудинов так пишет о руководстве 1-й конной дивизии армии повстанцев:

«1-я конная дивизия: хорунжий Ермаков Х., Вёшенской станицы, — начальник дивизии (нет в живых); сотник Копылов, Вёшенской станицы, — начальник штаба дивизии (нет в живых); подхорунжий П. Боков, Веш[енской] ст[аницы], — командир 3-го полка; подх[орунжий] Рябчиков, Веш[енской] ст[аницы], — 4-го полка;

- 168 -

вахмистр Зыков, Веш[енской] ст[аницы], — командир 6-го пех[отного] полка»77.

Наконец, соотнесем «географию», точнее — «топографию» боевых действий в «Тихом Доне» и в действительности, равно как и начальственный состав 1-й повстанческой дивизии в романе и в жизни.

Исследователи и краеведы давно обратили внимание на то, что описание боев в романе практически исчерпывается описанием боевых действий 1-й повстанческой дивизии, возглавляемой Григорием Мелеховым. И что 1-я повстанческая дивизия, иными словами, дивизия Григория Мелехова, имеет в романе строго определенный, локальный район действий, и в самом деле «раскиданный по Чиру». Чир — это впадающая в Дон река, на которой расположена станица Каргинская и окружавшие ее хутора: Климовка, Яблонский, Гусынка, Лиховидов и другие, где и действует Григорий Мелехов, вначале как командир сотни, потом — полка и дивизии.

По этому поводу краевед Сивоволов пишет:

«Зажатые в кольцо, повстанцы вели непрерывные бои с частями экспедиционных войск под Казанской и Мигулинской, Еланской и Слащевской, Боковской и Каргинской. В центре внимания Шолохова находится 1-я повстанческая дивизия Григория Мелехова. Остальные дивизии и бригады почти не упоминаются. Описываются бои в районе Каргинской и соседних с ней хуторов. Только заключительные бои повстанцев с красными Шолохов переносит на левый берег Дона, к станице Вёшенской.

На побывке. Х. В. Ермаков с двоюродным дядей и неизвестной

На побывке. Х. В. Ермаков
с двоюродным дядей и неизвестной.
1915 г.

Почему же Каргинская оказалась в центре внимания писателя, не являясь центром повстанческого движения? Ответ на этот вопрос, мне думается, может быть один: хутора, где действовала дивизия Мелехова, — Климовка, Лиховидов, Латышев, Ясеновка и другие — с детства до мелочей знакомые писателю места»78.

Нельзя не согласиться с Сивоволовым в том, что хутора в Каргинской окру́ге, где действовала дивизия Григория Мелехова, — и в самом деле места, с детства знакомые Шолохову. Но дело, думается, не только в этом.

Дело еще и в том, что именно Каргинская и ее хутора по Чиру и были главным местом приложения своих сил того подразделения, которым в ходе Вёшенского восстания командовал Харлампий Ермаков. Руководимая

- 169 -

им группа, потом сотня и, наконец, дивизия, сражались, в отличие от других подразделений, руководимых есаулом Егоровым или подхорунжим Медведевым, сотником Меркуловым, или хорунжим Ушаковым, именно на этом участке правобережья, за исключением — и в этом Сивоволов прав — завершающей фазы боев, когда сражение, в котором участвовала дивизия Ермакова, переместилось в окрестности Вёшенской, то есть на левый берег Дона.

Место расположения 1-й дивизии в ходе восстания подтверждается как историческим очерком Павла Кудинова, так и показаниями на следствии самого Харлампия Ермакова.

На вопрос следователя 26 апреля 1926 года: «В каких хуторах были бои?», он отвечает с предельной точностью: «В окрестностях Вёшенской, Каргинской, хутора Яблоновский, Климовский»79.

Это не был его личный выбор: ему, уроженцу хутора Базки, пришлось воевать именно на правобережье Дона.

Выше уже приводились слова одного из свидетелей о том, что во время командования частями Ермаков, как командующий правой стороны реки Дона, особенно отличался и числился как краса и гордость повстанческих войск80.

Во время своего второго ареста, на допросе 2 февраля 1927 года Харлампий Ермаков более подробно рассказал о своем участии в Вёшенском восстании. «Первое время я должностей никаких не занимал, а посылался н-ком (начальником. — Ф. К.) боевого участка правой стороны Дона есаулом Алферовым в разведку по хуторам. Потом все восставшие разбежались, и я в том числе пришел домой. По прибытии домой 5/III — 1919 г. старики-казаки выбрали меня командиром сотни, на чем и настояли... По выбытии Алферова в распоряжение командующего Кудинова Павла Назаровича, я его остался заместителем и принял командование отрядом. Алферов больше не возвращался, а я получил предписание от Кудинова, что назначен командующим отрядом Каргинского района. Был прислан начальник штаба отряда подъесаул Копылов»81.

Ранее, во время допроса 26 апреля 1923 года, на вопрос: «Кто был вашим заместителем и из кого состоял ваш штаб восстанческого (так! — Ф. К.) отряда?», Харлампий Ермаков ответил: «Заместителем у меня был Копылов Михаил Григорьевич ст[аницы] Каргиновской... умер от ран. И Рябчиков... Его забрали и судили, и неизвестно, где он находится... Мой адъютант Федор Бондаренко, мне неизвестно, где он находится (по слухам за границей), второй адъютант Боков Тимофей Илларионович, умер от тифа»82.

Григорий Мелехов в точности повторил путь, который прошел Харлампий Ермаков. Правобережный отряд, которым командовал Ермаков, вскоре стал именоваться полком, а потом — 1-й конной дивизией повстанческой армии.

Казалось бы, историческая хроника Вёшенского восстания, каковой в известном смысле является «Тихий Дон», не могла не отразить того факта, что главные силы красных были сосредоточены на левобережье, а следовательно, основные и наиболее тяжелые для восставших бои, — пишет Кудинов, — разворачивались как раз на левобережье Дона.

- 170 -

Однако в «Тихом Доне» боевые действия на левобережье (исключая завершение восстания) никак не показаны. Отсутствуют и 3-я, 4-я, 5-я дивизии восставших, возглавляемые Егоровым, Медведевым и Ушаковым, — они только упомянуты в романе. Все боевые действия, изображенные в романе, сосредоточены только на правобережье Дона, причем не на всем правобережье, а прежде всего в районе Вёшенской станицы и ее хуторов, в первую очередь — хутора Каргина, переименованного в станицу Каргинскую, то есть в местах, где базировалась 1-я конная дивизия Харлампия Ермакова.

ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ МИШИ ШОЛОХОВА

Документально доказанным фактом можно считать, что кадровый состав руководителей 1-й конной дивизии, возглавляемой в романе Григорием Мелеховым, идентичен кадровому составу руководства 1-й конной дивизии Харлампия Ермакова.

Как уже говорилось, Харлампий Ермаков в своих показаниях назвал в качестве своих ближайших помощников по командованию «отрядом» подъесаула Копылова Михаила Григорьевича (он же — начальник штаба), Рябчикова, адъютантов Федора Бондаренко и Тимофея Бокова. Павел Кудинов называет тех же руководящих лиц в дивизии Ермакова.

Но и в «Тихом Доне» действуют те же люди, которые в реальной жизни сопровождали Харлампия Ермакова: правая рука Григория Мелехова, начальник штаба Копылов, помощник командира дивизии Григория Мелехова Рябчиков, вахмистр Прохор Зыков. Принципиально важное значение имеют показания Харлампия Ермакова о том, что «заместителем» у него как командарма повстанческой дивизии был «Копылов Михаил Григорьевич станицы Каргиновской», и что он «был прислан начальником штаба» чуть позже после начала боевых действий.

И действительно, начальник штаба 1-й повстанческой дивизии Михаил Копылов возникает в романе лишь на втором месяце восстания. Мы узнаем, что Копылов «когда-то учительствовал в церковно-приходской школе», что «больше походил он на разжиревшего обывателя, переодетого офицером, нежели на подлинного офицера, но несмотря на это казаки относились к нему с уважением, к его слову прислушивались на штабных совещаниях, и повстанческий комсостав глубоко оценил его за трезвый ум, покладистый характер и непоказную, неоднократно проявляемую в боях храбрость» (5, 83—84).

Его убеждения были близки отношению к жизни Харлампия Ермакова и Григория Мелехова. «Все, кто с нами, — это люди, отстаивающие силой свои старые привилегии, усмиряющие взбунтовавшийся народ. В числе этих усмирителей и мы с тобой» (5, 90), — говорит в романе сотник Михаил Копылов комдиву — Григорию Мелехову.

«Дело» Харлампия Ермакова дает основания с уверенностью утверждать: прототипом сотника Копылова, служившего начальником штаба в 1-й конной повстанческой дивизии, был наставник Шолохова —

- 171 -

преподаватель Каргинского приходского училища Михаил Григорьевич Копылов, учивший Мишу Шолохова русскому языку.

Краевед Сивоволов, посвятивший Михаилу Копылову главу в своей книге «“Тихий Дон”: рассказы о прототипах», испытывал в этом сомнение. Рассказав о семье Копылова, об отце, Григории Никоновиче Копылове, хуторском лекаре и двух его сыновьях — Иване и Михаиле, учителях Каргинской церковно-приходской школы, установив, что Михаил Копылов «был первым учителем Миши Шолохова в приходском училище» и «учил его русскому языку», Сивоволов, тем не менее, заключает: «Утверждать, что сотник Михаил Копылов был начальником штаба 1-й повстанческой дивизии литературного героя Григория Мелехова достаточных оснований нет»83.

Почему? Скорее всего, потому, что Павел Кудинов в своем историческом очерке «Восстание верхнедонцов в 1919 году», упомянув Михаила Копылова в качестве начальника штаба 1-й повстанческой дивизии, местом его рождения назвал не станицу Каргинскую, а станицу Вёшенскую. Но Кудинов, как свидетельствуют показания Харлампия Ермакова, ошибся: заместителем Ермакова и начальником штаба 1-й повстанческой дивизии был «Копылов Михаил Григорьевич станицы Каргиновской», что и нашло свое отражение в романе «Тихий Дон»: Михаил Копылов в романе и Михаил Григорьевич Копылов в жизни — одно и то же лицо, — начальник штаба повстанческой дивизии № 1, в прошлом — учитель Каргинской церковно-приходской школы, преподававший русский язык автору романа «Тихий Дон», погибший в 1919 году.

«Тихий Дон» — и в самом деле книга, написанная кровью, пропущенная через душу, личность и биографию М. А. Шолохова.

Факты свидетельствуют, что основные боевые эпизоды, изображенные в романе, в которых в ходе Вёшенского восстания принял участие Григорий Мелехов, даются со слов Харлампия Ермакова.

Первый крупный боевой эпизод в шестой части (третья книга) «Тихого Дона» в самом начале Вёшенского восстания связан, как известно, с пленением комиссара Лихачева и его гибелью.

Шолохов воспроизводит конкретные обстоятельства пленения Лихачева прежде всего благодаря тому, что Харлампий Ермаков сам принимал в этом участие: о пленении под хутором Токин комиссара и двух красноармейцев кратко говорится в следственном «Деле» — как в ходе допросов самого Харлампия Ермакова, так и допроса свидетелей, показания которых мы приводили выше.

Материалы его «Дела» вкупе со свидетельствами Павла Кудинова убеждают в том, что источником информации, касающейся этого крайне важного боевого эпизода в «Тихом Доне», был сам Харлампий Ермаков, лично пленивший комиссара Лихачева.

Но это было только началом боевых действий против его отряда, удерживавшего Каргинскую.

В романе повествуется, что уже не «тридцать два человека татарцев», а «десять сотен казаков повел Григорий на Каргинскую. Предписывал ему штаб во что бы то ни стало разгромить отряд Лихачева и

- 172 -

выгнать его из пределов округа, с тем чтобы поднять все чирские хутора Каргинской и Боковской станиц.

Рисунок С. Королькова

Рисунок С. Королькова

И Григорий 7 марта повел казаков» (4, 224). Описание боя завершается итогом: «В сумерках налетом забрали Каргинскую. Часть лихачевского отряда с остальными тремя орудиями и девятью пулеметами была взята в плен <...> Из Каргинской Григорий повел на Боковскую уже три с половиной тысячи сабель» (4, 225—226).

Об этом было также рассказано Кудиновым:

«Отряд хорунжего Ермакова перешел в наступление, выбил красных из занимаемых ими хуторов Токина и Чукарина, до утра преследовал отступавшего противника в направлении ст[аницы] Каргинской»84.

В своих показаниях от 2 февраля 1927 г. Харлампий Ермаков рассказывает об этом бое так:

«Я участвовал со своей сотней в бою под станицей Каргинской, где было взято пехоты 150 человек, 6—7 орудий и пулеметов. Некоторые из красноармейцев были приговорены местной властью к расстрелу, как напр[имер] Климов Ив. Кириллович и Сырников, первый в х[уторе] Базки, а второй в х[уторе] Лученский, которых должны были по пути расстрелять, но я создал такую обстановку, что они остались живы»85.

- 173 -

Приведенные примеры документально подтверждают глубинную связь текста «Тихого Дона» с тем, что рассказывал следователю Харлампий Ермаков.

С особой явственностью это ощущается в эпизоде, когда в бою под Климовкой Харлампий Ермаков (и Григорий Мелехов) зверски рубил матросов, а потом бился в истерике.

Эпизод с этими убитыми матросами неоднократно возникает в «Деле» Харлампия Ермакова как одно из главных обвинений. Как уже говорилось выше, в краткой справке для высшего руководства ОГПУ, на основании которой он был приговорен к расстрелу, сказано: Харлампий Ермаков «отличался особой жестокостью ко всем сочувствующим Советской власти, по показаниям свидетелей — лично зарубил 18 пленных матросов»86. Хотя свидетели в том же «Деле» показывали, что матросы были зарублены им в бою.

Достоверность этого эпизода в «служивской» биографии Харлампия Ермакова подтверждена неоднократно, в частности, и свидетельством Павла Кудинова о том, что «возле хутора Климовка порубил Харлампий Ермаков матросов в бою, а потом бился у меня головой об стенку»87, и свидетельством самого Шолохова.

Объясняя, почему он написал Харлампию Ермакову письмо с просьбой о встрече 6 апреля 1926 года, писатель говорил Прийме, что это — «творческая необходимость... Надо было поскорее кое-что “застолбить” в сюжете, набросать важные сцены, написать в третью книгу романа целые главы, определяющие генеральный план “Тихого Дона” в целом... Помню, однажды Ермаков, рассказывая, вспомнил страшный бой с матросами возле хутора Климовка. Казалось бы, что это — лишь частный случай из множества других боевых столкновений. А я эту кровавую сечу воспринял, как бы это этичнее сказать, как неоценимую находку — поворот в развитии образа Григория в его трагическом поиске правды...»88.

И, действительно, «кровавая сеча» под Климовкой — поворот в развитии действия в романе и в развитии характера Григория Мелехова.

Сцена эта написана в романе с невероятной художественной силой.

По показаниям свидетеля, пронизанным ненавистью к Харлампию Ермакову, последний в бою под Климовкой убил восемнадцать матросов, что было явным преувеличением. Но цифра 18, как мы помним, вошла и в официальную справку, хранящуюся в «Деле». В романе Григорий Мелехов зарубил в бою под Климовкой четырех. Но экспрессия, которая звучит в этой сцене, определяется не количеством убитых, а мощью художественного таланта автора.

«...Это художественный вымысел»89, — говорил Шолохов о своем герое. Но, конечно же, Шолохову помогало то обстоятельство, что, судя по всему, Ермаков был отличным собеседником. Константин Прийма приводит слова писателя, подтвердившего ему, что «в давние годы писал Ермакову. Работая над романом “Тихий Дон”, встречался с ним много раз, потому что Ермаков очень многое знал, был необычайно памятлив и умел эмоционально рассказать о пережитом...»90.

- 174 -

В работе над третьей книгой романа писателю помогло также и то, что он сам в течение всего восстания находился на территории повстанцев, и, как установил краевед Сивоволов, был невольным очевидцем многих событий — обстрела красными Вёшенской, конвоирования казаками пленных красноармейцев, прилета аэропланов из Новочеркасска, бомбометания на позиции красных, боев на подступах к Вёшенской, приезда генерала Секретева и т. д.

В эти дни Михаил Шолохов мог видеть командующего повстанческими силами есаула Кудинова, командиров повстанческих полков и дивизий. «...Природная цепкая шолоховская память вобрала в себя события и людей до мельчайших подробностей»91, — заключил краевед.

Рассказы Харлампия Ермакова дополнялись и личными впечатлениями будущего писателя, который, по свидетельству его двоюродного брата Николая Шолохова, находился в эти дни в Вёшенской и своими глазами видел многое из того, что потом было описано в «Тихом Доне». Причем сделано это с поражающей точностью, невозможной, если бы автор «Тихого Дона» не располагал столь надежным источником информации о восстании, как комдив—1 Харлампий Ермаков, и не видел многого собственными глазами.

Обратимся хотя бы к эпизоду в романе, описывающему прилет аэроплана к повстанцам, в Вёшенскую:

«Над хутором Сингиным Вёшенской станицы в апрельский полдень появился аэроплан. Привлеченные глухим рокотом мотора, детишки, бабы и старики выбежали из куреней: задрав головы, приложив к глазам щитки ладоней, долго глядели, как аэроплан в заволоченном пасмурью поднебесье, кренясь, описывает коршунячьи круги» (4, 346—347). Аэроплан в романе сел на выгоне за хутором Сингиным и прилетел на нем к повстанцам офицер Петр Богатырев, доводившийся, как сказано в романе, двоюродным братом Григорию Богатыреву, командиру 6-й повстанческой отдельной бригады. И это полностью соответствует фактам реальной действительности.

Кстати, необходимо разобраться в разночтениях между очерком Павла Кудинова и «Тихим Доном» в отношении фигуры Григория Богатырева, активно действующего в качестве командира 6-й повстанческой отдельной бригады. В очерке П. Кудинова, где в конце приводится командный состав армии восставших по таблице, составленной 20 марта 1919 года, указана не шестая, а первая конная бригада; подхорунжий Богатырев здесь числится командиром 1-го конного полка92.

Так было на 20 марта 1919 года. Однако, позже, как сообщает Кудинов, вместо бригады возникла «6-я дивизия <...> под командой сотника Богатырева (назначенного мною начальником дивизии)»93.

Вот почему Богатырев в романе «Тихий Дон» называется командиром 6-й повстанческой бригады. Бригады, приравненной к дивизии. Как видим, автор «Тихого Дона» улавливает даже такие тончайшие нюансы и подробности жизни армии повстанцев.

Петр Богатырев и его спутник привезли повстанцам первые известия о внешнем мире, о планах Донской армии соединиться с армией повстанцев, передали командующему повстанческим войском Кудинову

- 175 -

и начштаба Илье Сафонову пакет с важными документами. В ответ командованием повстанцев было написано письмо с изъявлением раскаяния и сожаления о том, что в конце 1918 года верхнедонцы бросили фронт, с обещаниями «в дальнейшем стойко до победного конца сражаться с большевиками...» (4, 357).

Рассказ о прилете аэроплана в «Тихом Доне» практически полностью совпадает с тем, как рассказывает об этом событии Павел Кудинов, — разница только в дате. В романе аэроплан прилетает 20 апреля (3 мая), а в очерке Кудинова — 15 (28) апреля. Как справедливо замечает Ермолаев, верной является дата 26 апреля (9 мая), как было указано в рапорте генерала Иванова, направлявшего двух офицеров Донской армии к повстанцам. Ошибка произошла оттого, что Кудинов, видимо, полагался на память, а Шолохов — на воспоминания очевидцев.

В том, и в другом случае аэроплан прилетает в полдень.

«15 апреля, около 12 часов дня, — пишет П. Кудинов, — казаки первой дивизии, будучи в резерве на отдыхе, вдруг услышали глухой шум пропеллера и несколько голосов крикнули: “Глядите, братцы, где-то аэроплан трещит!..” Аэроплан постепенно спускался, держась направления в степь между хуторами Сингин и Кривской... Прилетели сотник П. Богатырев и хорунжий Тарарин...»94.

Сотник П. Богатырев и в жизни был двоюродным братом подхорунжего Богатырева.

Совпадают даже детали: у Кудинова — «к неожиданной радости, один казак издали узнал своего ближайшего станичника — сотника Богатырева», после чего «с помощью казаков самолет дотащили в хутор Сингин, к отцу Богатырева»95. В романе — схоронившийся в леваде, испуганный старый казак «узнал в одном из подходивших к его двору людей — офицера Богатырева Петра, сына своего полчанина. <...>

...Вскоре в курень к отцу Богатырева пришли старики» (4, 347, 349).

Последующее развитие событий с аэропланом, как оно происходило в романе, также полностью совпадает с рассказом Кудинова: встреча с сотником Богатыревым для обмена «взаимными сведениями», подготовленное в Новочеркасск письмо «о количестве армии, о материальных и технических нуждах», которое взялся доставить в штаб Донской армии хорунжий Тарарин, поскольку сотник Богатырев остался в Вёшенской.

ТРОЦКИЙ НА ВЕРХНЕМ ДОНУ

Прилет аэроплана к повстанцам совпал по времени с еще одним важным в истории восстания событием, которое также получило отражение на страницах «Тихого Дона»: с приездом Троцкого на станцию Чертково, его выступлением перед красноармейцами и бегством при звуке пулеметных очередей. Г. Ермолаев установил точную дату приезда Троцкого: 11 мая 1919 года, поскольку известно, что в этот день в Черткове Л. Троцким была написана имеющая датировку статья «Наш Южный фронт»96.

- 176 -

Кудинов в своем очерке также рассказывает о приезде Троцкого на фронт борьбы с повстанцами, — только в другое место и в другое время — в начале восстания, — но с тем же приведенным результатом:

«Троцкий 27 марта прибыл в хутор Мрыхин Мигулинской ст[аницы] и, ораторствуя перед красными солдатами, приказал: в трехдневный срок подавить мятежных казаков, обещая награду тому, кто доставит командующего восставшими казаками живым (газета «Красное знамя»). В это время мигулинцы внезапно атаковали хутор Мрыхин, отбросив красных на полигон Журавка. Троцкий едва ускользнул от рук восставших, бежал в Богучар и там собрал тысячный митинг, на котором еще раз призывал всех товарищей ополчиться и ликвидировать восставших казаков. Того же 27 марта мною было получено воззвание Троцкого следующего содержания» (далее идет текст воззвания)97.

О приезде на повстанческий фронт в самом начале восстания «самого Троцкого» рассказано и в «Казачьем словаре-справочнике» (США, 1966), только там ничего не говорится о его позорном бегстве:

«27 марта на фронт прибыл сам Троцкий. Он обратился к казакам с требованием немедленно сложить оружие. Своим войскам он приказал в три дня подавить казачий мятеж. Призывы и приказы остались без выполнения...»98.

Опубликованное П. Кудиновым воззвание Троцкого по духу было близко к тем двум документам Троцкого, которые вошли в «Тихий Дон»: статье «Восстание в тылу» и его приказу по Экспедиционным войскам № 100 от 25 марта 1919 года.

«Нужно покончить с мятежом, — писал в своей статье Троцкий. — Наши красноармейцы должны проникнуться сознанием того, что мятежники Вёшенской или Еланской, или Букановской станиц являются прямыми помощниками белогвардейских генералов Деникина и Колчака. <...>

Нужно покончить с мятежом. Нужно вскрыть нарыв на плече и прижечь его каленым железом» (4, 375).

«Солдаты, командиры, комиссары карательных войск! — говорилось в приказе Троцкого № 100.

— <...> Гнезда бесчетных изменников и предателей должны быть разорены. Каины должны быть истреблены. Никакой пощады станицам, которые будут оказывать сопротивление» (4, 421).

Судьба страниц романа «Тихий Дон», посвященных Троцкому, была драматична. Сцена с приездом Троцкого на фронт и его трусливым бегством с митинга была изъята уже при первой книжной публикации романа. Об этом рассказал Прийме сам Шолохов: «В 1932 году при издании третьего тома “Тихого Дона” отдельной книгой в ГИХЛе меня заверили, что роман будет издан полным текстом (Шолохов подчеркнул эту фразу), а по выходе книги в свет оказалось, что эпизод бегства Троцкого с митинга на станции Чертково был кем-то изъят...»99.

Лишь в 1980 году, в издании 8-томного Собрания сочинений в издательстве «Правда» писатель смог восстановить текст этой сцены по публикации в журнале «Октябрь».

Ссылки на Троцкого — прямые или косвенные, — удостоверяющие, что тексты «Восстание в тылу» и «Приказ № 100» были написаны

- 177 -

Троцким, также были удалены из текста романа при его издании и переиздании в 1933 и 1937 годах, и восстановлены лишь в издании 1980 года.

Прийма свидетельствует, что Шолохов настаивал на их восстановлении, что говорит о том, насколько важно было для него — автора «Тихого Дона» — восстановить правду о разрушительной личности Троцкого.

Как установил Ермолаев, книга Троцкого «Как вооружалась революция», вышедшая в 1924 году, мемуары атамана Краснова, книга Какурина «Как сражалась революция», отрывок из которой был опубликован в примечаниях к LVII главе шестой части романа в ее журнальном варианте, да мемуары атамана Краснова «Всевеликое Войско Донское», опубликованные в 5 томе «Архива русской революции» (Берлин, 1922), были единственными печатными источниками, которые мог использовать Шолохов в процессе работы над главами, посвященными Вёшенскому восстанию. Мемуары атамана Краснова писатель привел прежде всего в главах, описывающих события, предшествовавшие восстанию (главы 1—14), а также в главах, посвященных его завершению, как источник для информационно-хроникального описания событий, связанных с прорывом фронта группой генерала Секретева и воссоединением повстанцев с Донской армией.

Однако в данном случае — по мнению Ермолаева — Шолохов опирался, прежде всего, на «устные свидетельства очевидцев». Его доверие таким свидетельствам проявляется в случающихся время от времени «фактических неточностях»100. Исследователь отметил некоторые из этих неточностей, — к примеру, когда знаменитый Гундоровский Георгиевский полк Шолохов «разделил» на два полка: Гундоровский и Георгиевский, или когда 5-й Заамурский полк он из раза в раз называет четвертым, и т. д.101.

Иногда эти неточности происходили оттого, что информация из «устных источников», которой располагал Шолохов, имела свои пределы. Так, Ермолаев отмечает, что «участки фронта, которые Шолохов отводил 2-й и 3-й дивизиям, не соответствуют обозначенным на карте Кудиновым»102. Но эта карта была опубликована П. Кудиновым в приложении к его историческому очерку «Восстание верхнедонцов в 1919 году» в журнале «Вольное казачество» лишь в 1932 году, и ее Шолохов видеть не мог. И эта ошибка — лишнее подтверждение того, что писатель опирался в основном на свидетельства Х. Ермакова, который, будучи командиром 1-й повстанческой дивизии, не мог в точности знать расположение частей 2-й и 3-й дивизий.

И тем не менее, опора на этот, пусть и ограниченный во времени и пространстве «устный источник» информации, каким был Харлампий Ермаков, дала возможность Шолохову с большой точностью восстановить в слове не только начало восстания, но и его заключительную фазу, драматургию, финал которой разрабатывала жизнь.

И драматургия эта заключалась в том, что к концу восстания с максимальным напряжением схлестнулись две силы: сила Красной армии, которая, выполняя приказ Троцкого № 100, должна была в считанные дни задушить восстание на Дону, и сила белой Донской армии, которая в это же самое время приняла решение вызволить

- 178 -

повстанцев из огненного красного кольца, направив для его прорыва группу Секретева. Кто раньше успеет? кто опередит другого? — в этом заключается исторический сюжет этой драмы. Надо отдать должное автору «Тихого Дона»: на основании только устных свидетельств, прежде всего Харлампия Ермакова, он достаточно разобрался в сути происходящего.

Как явствует из очерка Кудинова, главным направлением удара красных была 1-я конная дивизия повстанцев, возглавляемая Харлампием Ермаковым.

Кудинов свидетельствует: «2 мая красные перешли в общее наступление по всему фронту с применением дальнобойных пушек и броневых автомобилей... 11 мая численно далеко превосходящий противник (9-я сов. армия) обрушилась на 1-ю и 2-ю дивизии. 1-я дивизия продолжала удерживать станицу Каргиновскую, успешно отбивая фланговые марши красных. К ночи 11 мая перевес был все же на стороне красных. Вследствие наступления огромных сил красных, которые без боевых припасов, а лишь одними атаками удержать было чрезвычайно трудно, так как это стоило больших жертв, я решил лучше потерять местность, но сохранить армию. В ночь под 12 мая мною был отдан следующий приказ...»103.

Далее в очерке публикуется текст приказа Кудинова об отходе войск до Дона и ночной переправе на левый берег, с конкретным указанием сроков и места расположения каждой дивизии, с указанием: «1-я дивизия — в арьергарде»104.

Описание этих событий в «Тихом Доне» полностью совпадает с исторической правдой:

«В мае с Донца на повстанческий фронт стали прибывать все новые подкрепления красных. Подошла 33-я Кубанская дивизия, и Григорий Мелехов почувствовал впервые всю силу настоящего удара. Кубанцы погнали его 1-ю дивизию без передышки. Хутор за хутором сдавал Григорий, отступая на север, к Дону. На чирском рубеже возле Каргинской он задержался на день, а потом, под давлением превосходящих сил противника, вынужден был не только сдать Каргинскую, но и срочно просить подкреплений» (4, 369).

Видимо, «задержка» на день под Каргинской — это как раз день с 11 по 12 мая, когда 1-я дивизия удерживала Каргинскую, о чем и пишет Павел Кудинов.

Однако даты при сопоставлении событий конца восстания, как о них рассказано в очерке Кудинова и в «Тихом Доне», не всегда совпадают. Кудинов называет дату своего приказа о переправе через Дон 11 мая, а начало переправы — утро 12 мая. Это явная ошибка, а точнее описка, потому что 11 мая, по свидетельству самого же Кудинов, 1-я дивизия еще обороняла станицу Каргинскую на реке Чир и быть в арьергарде переправы у Вёшенской никак не могла. Вот почему трудно согласиться с Ермолаевым в том, что в данном случае «данные Кудинова кажутся заслуживающими большего доверия, чем шолоховские»105.

Доверия заслуживает как раз тот срок, который назван в «Тихом Доне»: «22 мая началось отступление повстанческих войск по всему правобережью» (4, 378).

- 179 -

15 мая по старому стилю (28 мая по новому) экспедиционные войска перешли в наступление на всем повстанческом фронте, которое и привело к отступлению повстанческих войск по всему правобережью.

Следующий этап — оборона повстанцами водного рубежа — переправы через Дон, станиц и хуторов на левобережье Дона и, в первую очередь, станицы Вёшенской, продолжавшаяся до прорыва фронта красных войсковой группой генерала Секретева. И опять описание этих событий в «Тихом Доне» полностью подтверждается очерком Павла Кудинова.

Сопоставим текст романа и исторические факты, обнаруженные в архивах и приведенные в исторических исследованиях.

«Орудийный гул шел по всему фронту, — рассказывается в «Тихом Доне». — С господствовавших над местностью Обдонских гор красные батареи обстреливали Задонье до позднего вечера. Изрезанное траншеями повстанцев займище молчало на всем протяжении от Казанской до Усть-Хоперской. Коноводы укрылись с лошадьми в потайных уремах, непролазно заросших камышом, осокой и кугой. Там коней не беспокоил гнус, в оплетенной диким хмелем чаще было прохладно. Деревья и высокий белотал надежно укрывали от красноармейских наблюдателей.

Ни души не было на зеленой луговой пойме. Изредка лишь на лугу показывались согбенные от страха фигурки беженцев, пробиравшихся подальше от Дона. Красноармейский пулемет выщелкивал по ним несколько очередей, тягучий посвист пуль кидал перепуганных беженцев на землю. Они лежали в густой траве до сумерек и только тогда на рысях уходили к лесу, без оглядки спешили на север, в ендовы, гостеприимно манившие густейшей зарослью ольшаника и берез.

***

Два дня Вёшенская была под усиленным артиллерийским обстрелом. Жители не показывались из погребов и подвалов. Лишь ночью оживали изрытые снарядами улицы станицы» (4, 400—401).

Артиллерийский обстрел Вёшенской документально зафиксирован в очерке Павла Кудинова. «Красные <...> неудержимо ринулись на Вёшенскую, где находился главный штаб армии восставших <...> После неудачных переправ, предпринятых красными на участках 1-й дивизии и бригады, красные день и ночь громили артиллерией Вёшенскую»106.

Сивоволов на основании архивных данных также подтверждает этот факт:

«На следующий день в 11 часов установленная на Базковской горе 3-я батарея открыла деморализующий огонь по Вёшенской. Снаряды рвались на площади, улицах, дворах, поднимали столбы песка и пыли. В 18 часов обстрел Вёшенской повторился, загорелись несколько домов. Следом за третьей батареей по левому берегу Дона открыли огонь остальные батареи дивизиона. Почти два часа 12 орудий обрабатывали позиции казаков. В это же самое время Саратовский конный

- 180 -

полк безуспешно искал брод в полноводном и еще не вошедшем после весеннего разлива в свои берега Доне.

<...> 3 июня в 12 часов 3-я батарея открыла бешеный огонь по опустившемуся в Вёшенской аэроплану, вокруг которого собрались люди»107.

Столь детальное и точное описание обстрела красной артиллерией Вёшенской объясняется еще и тем, что, как уже указывалось выше, будучи подростком, Шолохов в эти дни находился в Вёшенской и видел все эти события собственными глазами.

По свидетельству двоюродного брата писателя — Николая Шолохова, он наблюдал и еще одну выразительную жизненную подробность того времени, которая нашла отражение как в романе, так и в исторических исследованиях: отмеченный Сивоволовым прилет к повстанцам второго аэроплана, на этот раз — в Вёшенскую, о чем сообщает в своих воспоминаниях и Павел Кудинов: «19 мая прилетел капитан Веселовский, который передал, что конная группа генерала Секретева <...> не позже, как дней через 5 будет здесь»108.

Вот как об этом рассказано в романе:

«Над станицей, в голубом и чистом небе, кружил матово поблескивающий аэроплан. По нему били с той стороны Дона из орудий и пулеметов.

<...> Еще одно дымчато-белое облачко шрапнельного разрыва вспыхнуло около аэроплана.

Выбрав место для посадки, летчик резко пошел на снижение. Григорий выехал из калитки, поскакал к станичной конюшне, за которой опустился аэроплан» (5, 29).

Как видим, и второй прилет аэроплана к повстанцам — не выдумка Шолохова. Более того: он знал истинную цель прилета в Вёшенскую представителя Донской армии: передать поручения белого командования руководству восстания о воссоединении с дивизией генерала Секретева, направленной на прорыв красного фронта.

Обстоятельства этого прорыва и пути воссоединения повстанцев с белой армией, обратная переправа через Дон и участие 1-й повстанческой дивизии, совместно с частями Донской армии в движении к Усть-Медведицкой и ее захвате, — все это описано в «Тихом Доне» с полной достоверностью, что во многом — заслуга есаула Харлампия Ермакова, о чем писали и те, кто знал Ермакова лично.

В журнале «Родимый край» (Париж. 1962. Сентябрь — октябрь) опубликованы воспоминания казака-эмигранта Е. Ковалева «Харлампий Ермаков — герой “Тихого Дона”». В них рассказывалось:

«В № 1818 газеты “Русская Мысль” была помещена заметка о том, что по сообщению Шолохова группе посетителей, казак Харлампий Ермаков, с которого он списал одного из главных героев своего романа “Тихий Дон”, был расстрелян Сталиным в 1925 году, в период доносов, чисток и “сталинских извращений”.

Я встречал Харлампия Ермакова и давно догадывался, читая и перечитывая главы, относящиеся к восстанию, что это он выведен в романе в качестве главного действующего лица. Хотя он тоже упоминается в романе, но та роль, которую он играл во время восстания, отводилась Григорию Мелехову, внешность которого имела сходство с

- 181 -

таковою же Харлампия Ермакова, причем подчеркивалось, что Григорий любил “этого безумно храброго командира”.

В середине июля 1919 года я был командирован из Новочеркасска на должность командира батареи во вновь сформированную 4-ю Дон. Кон. бригаду из восставших верхнедонцев.

В этой бригаде было немало действительно существовавших героев шолоховского “Тихого Дона”, в том числе и Харлампий Ермаков.

Помню, в первых числах августа, после прорыва ген. Мамонтова, когда 20-й полк с 14-й батареей, заняв сл. Макарово, перешел затем в Ср. Карачан, где завязался бой, кто-то указал мне на находившегося в группе начальников одного из офицеров, сказав:

— “Знаете, кто? Это подъесаул Ермаков, помощник командира 20-го полка. Во время восстания он командовал дивизией”.

Я с любопытством стал следить за ним. Добрый конь, хорошая посадка. Роста среднего или выше среднего. Черноволосый. Правильные черты лица. Острый, немного хищный нос. Слушая начальника штаба бригады, объяснявшего обстановку, он зоркими, слегка прищуренными, глазами, не отрываясь, следил за противником. Привычка к командованию проявлялась в коротких репликах — видно было, что он уже оценил обстановку и имеет о ней свое мнение.

Получив задачу, он во главе двух сотен быстро двинулся в сторону противника и скрылся в складках местности. Прошло некоторое время и на противоположном скате широкой балки мы увидели в беспорядке бегущую красную пехоту, спешившую укрыться от нашей конницы в ближайшем лесу...

Близость населенного пункта и приближавшиеся сумерки заставляли думать, что красным удастся уйти. И вдруг все ахнули...

Из рядов 20-го полка отделился всадник и карьером понесся в сторону противника. За ним еще два, потом целая сотня, за ней остальные...

— “Что они делают!.. Что они делают!..” воскликнул командующий группой полк. Сальников.

Командир 20-го полка хлестнул по лошади и поскакал к полку. Я открыл огонь, чтобы поддержать атаку, развивающуюся блестяще. Все с затаенным дыханием следили, как, несмотря на беспорядочный огонь красных, доблестные вешенцы быстро приближались к противнику и наконец дошли.

В короткий срок все было кончено. Больше 1.000 пленных, пулеметы, весь обоз и большой транспорт артиллерийских снарядов попал в наши руки.

Так как командир полка в момент атаки находился при штабе бригады, то инициатором ее был его помощник. Сказался темперамент потомка одного из сподвижников Ермака.

Дважды легко раненый в августовских боях, подъесаул Ермаков вскоре был тяжело ранен, эвакуирован и больше я его не встречал. Надо полагать, что к моменту отхода Донской Армии осенью 1919 года, он еще не оправился от ран и остался в своей станице, где встретился с Шолоховым, который использовал его для своего романа»109.

Таким был Харлампий Ермаков по воспоминаниям знавших и помнивших его казачьих офицеров. Не все в этих воспоминаниях точно: Ермаков был расстрелян не в 1925, а в 1927 году. Шолохов

- 182 -

встретился с ним, готовясь к написанию своего романа не в 1919 году, а позже. Но в целом Е. Ковалев справедливо и со знанием дела пишет о Харлампии Ермакове.

Как видите, у автора «Тихого Дона» и в самом деле был «соавтор» — донской казак Харлампий Ермаков.

Мы провели столь детальное сопоставление глав «Тихого Дона», посвященных Вёшенскому восстанию, с историческими источниками и в частности, с материалами «Дела» Ермакова, с целью — наглядно показать, что «Тихий Дон» мог быть написан только человеком, имевшим возможность непосредственного знакомства с огромным реальным историческим материалом, с конкретным, предметным ходом развития этих драматических событий. Такая возможность — через Харлампия Ермакова — у Шолохова была. Именно у Шолохова, а не кого-то другого.

Исследователи уже отмечали необыкновенно высокий уровень фактической достоверности и исторической правды, с которым рассказано в романе о Вёшенском восстании.

«...Восстание казаков на Верхнем Дону, в районе станицы Вёшенской и соседних станиц, показано наиболее широко и полно среди всех других реальных исторических событий, описанных в романе, — пишет, к примеру, С. Н. Семанов. — И здесь следует без всякого преувеличения сказать, что историческая достоверность этих глав, фактографическая подоснова описанных событий, эпизодов и отдельных сцен является уникальной. Уникальной даже для такого поразительного в этом смысле произведения, как “Тихий Дон”»110.

С этим выводом вынуждены согласиться и «антишолоховеды». Так, Макаровы, отметив в своей работе, что Вёшенское восстание занимает в «Тихом Доне» особое место как по объему (65 глав), так и композиционно, поскольку здесь — главный узел развития и развязки основных сюжетных линий романа, далее пишут:

«Не менее важное значение имеют “повстанческие” главы и для текстологии романа. Этот обширный и достоверный материал, детально разработанный и осмысленный автором, вполне может рассматриваться как исторический источник, причем опубликованный в такое время, когда в Советской России никаких общедоступных материалов и сведений о восстании практически не существовало»111.

Исходным источником этого материала для Шолохова был, как мы стремились доказать, конечно же, Харлампий Ермаков.

КОНЕЦ ВОССТАНИЯ

Как складывались «служивские» взаимоотношения Григория Мелехова с Харлампием Ермаковым в четвертой книге романа, — в главах, посвященных воссоединению повстанцев с Донской армией, ее поражению и эвакуации из Новороссийска, в главах, где раскрывается последующая судьба Григория Мелехова?

Чтобы ответить на эти вопросы, обратимся к тексту романа и «Делу» Харлампия Ермакова — его «Послужному списку» и материалам допросов, хранящимся в нем. Какими будут результаты этого «дактилоскопического» анализа?

- 183 -

Харлампий Ермаков

Григорий Мелехов

«С присоединением Секретева мой отряд был влит в группу генерала Сальникова, который подчинялся II отдельному корпусу. Я в это время отрядом не командовал, а был офицером для поручений при группе Сальникова» (Протокол допроса 2 февраля 1927 г.)112.

«...В сентябре и в октябре я был направлен в 20-й казачий полк на должность помощника командира полка по хозяйственной части. В то время приезжал Донской атаман генерал Богаевский, который всех нас раненых офицеров поздравил со следующим офицерским чином. Я был произведен в сотники в конце 1919 года»113.

Ранение под Филоновской и лечение в госпитале — сентябрь — октябрь 1919 г.114.

«Через два дня преследование отступавших красных частей повела группа генерала Сальникова, а Григория срочно вызвали в штаб группы, и начальник штаба, <...> ознакомив его с приказом Командующего Донской армией о расформировании повстанческой армии, без обиняков сказал:

— <...> У вас нет военного образования, и в условиях широкого фронта, при современных методах ведения боя, вы не сможете командовать крупной войсковой единицей. <...>

— Я хотел бы, чтобы меня отчислили в хозяйственную часть» (5, 147—148).

«Вероятно, для того, чтобы предупредить недовольство, которое неизбежно должно было возникнуть среди верхнедонцев при расформировании повстанческой армии, многим рядовым казакам, отличившимся во время восстания, тотчас же после взятия Усть-Медведицкой нашили на погоны лычки, почти все вахмистры были произведены в подхорунжие, а офицеры — участники восстания — получили повышение в чинах и награды. Не был обойден и Григорий: его произвели в сотники...» (4, 148).

Заболевание сыпным тифом, лечение и выздоровление — октябрь — ноябрь 1919 г. (4, 461—463).

Как видно, в своем «Послужном списке» и во время допросов Ермаков тщательно обходит тему Новороссийска и панического бегства Белой армии на пароходах в Крым и за рубеж. По его показаниям, он отступал в составе 20-го казачьего полка «до станции Георгие-Афипской, где с обозом был забран в плен зелеными-красными. Попал в отряд Дьяченко. Это было 3 марта 1920 г.»115.

К уже приведенным выше воспоминаниям дочери Х. Ермакова о его попытке уехать в эмиграцию вместе с Белой армией добавим свидетельства его земляков.

Хорошо знавший Ермакова вёшенский казак П. М. Афонин, который в 20-е годы был секретарем комсомольской организации в Базках, писал:

- 184 -

«При разгроме Деникина, после занятия нашими войсками Краснодара, Ермаков ушел в горы к зеленым, а через некоторое время в Новороссийске со всем полком сдался Первой Конной армии»116.

Старожил станицы Каргинская И. Е. Фролов, который в составе казачьего полка отступал к Новороссийску и встречался с Харлампием Ермаковым, рассказал краеведу Сивоволову:

«В Новороссийске из беженцев и тех, кто не сумел погрузиться на транспорт и отплыть за границу, формировались сотни казаков, чтобы в рядах красных искупить свою вину перед Советской властью. <...> Попал он к Буденному. Как опытного вояку, его назначили помощником командира полка»117.

Сивоволов досконально изучил обстоятельства отступления Ермакова в Новороссийск.

«...Григорий Мелехов, уходя в отступление, взял с собой Аксинью. Как же поступил его прототип Харлампий Ермаков, отступая на Кубань? Дочь Ермакова вспоминала: у отца в Вешках была знакомая женщина, с которой <...> он встречался. Однажды даже пытался послать ее к этой женщине. Я. Ф. Лосев подтверждает: Харлампий Ермаков в Вешках “приголубил себе сестру милосердия и отступил с нею на Кубань”. В беседе со мной нижнеяблоновский старожил Дударев также рассказывал, что Ермаков на Кубань отступал с женщиной. В дороге она заболела тифом. В одном из поселков на Кубани он оставил ее на попечение чужих людей. Хозяину отдал все деньги, какие были у него, и пообещал: “Если вернусь живым... вас по гроб жизни не забуду”. Перед тем, как оставить свою больную спутницу и уйти, Ермаков взял у нее наган, достал из кобуры свой, расставив в стороны руки с наганами, шутя сказал Платону Рябчикову: “Теперь меня красные ни в жисть не возьмут!”.

Я спросил у Дударева — откуда такие подробности, кто при этом еще присутствовал? Во время отступления Ермаков, Рябчиков и Богатырев держали при себе вестовых. У Рябчикова вестовым был двадцатилетний казак Илья Болдырев. <...> Вот этот Илья Болдырев и рассказал Григорию Дудареву о последних днях отступления Ермакова и Рябчикова на Новороссийск»118.

Кстати, свидетельство казака Дударева объясняет одну якобы «ошибку», которую Ермолаев напрасно приписал Шолохову. По мнению Ермолаева, Шолохов в четвертой книге романа будто бы перепутал Григория Богатырева с Петром Богатыревым, — отступать с Григорием Мелеховым в Новороссийск, по его мнению, должен был бы командир 6-й бригады, подхорунжий Григорий Богатырев, а не его двоюродный брат, сотник Петр Богатырев, как это говорится в романе119. Но почему? Как явствует из свидетельства Дударева, Шолохов и в данном случае опирался на свидетельства Ермакова, который, судя по всему, встретил под Новороссийском Платона Рябчикова и Петра Богатырева и, в полном соответствии с реальным фактом жизни, сообщил в романе, что Платон Рябчиков вернулся домой, где вскоре и был расстрелян, а Петр Богатырев выехал в эмиграцию, где умер после войны.

- 185 -

К восьмидесятилетнему казаку Григорию Дудареву из хутора Нижне-Яблоновского у Сивоволова было особое доверие. Он заинтересовал его как старожил с хорошей памятью, умением трезво анализировать события, «Тихий Дон» читал он давно, многое позабыл основательно, это Сивоволова даже радовало, поскольку избавляло от необходимости слушать воспоминания «по-книжному»120.

Кстати, эту особенность воспоминаний жителей Верхнего Дона о событиях, описанных в романе Шолохова, всегда приходится иметь в виду: «Тихий Дон» до такой степени укоренен в жизнь, что возникает эффект обратной связи, и не всегда легко отличить, что в воспоминаниях идет от жизни, а что — от книги. Вот почему этот тип источников применительно к «Тихому Дону» всегда требует перепроверки другими воспоминаниями, а лучше — документами. Сивоволов это прекрасно понимал.

Итогом его разысканий, посвященных тому, как сложилась судьба Ермакова после восстания, стал следующий вывод:

«По признанию самого Ермакова, дальнейшая военная судьба у него сложилась следующим образом. В марте 1920 года в результате полного разгрома белоказаков под Новороссийском, не видя иного выхода для искупления вины, сняв офицерские погоны, скрыв свое участие в восстании на Дону и службу в белоказачьей армии офицером, Харлампий Ермаков перешел на службу в Красную Армию. После поверхностного опроса и проверки его назначили командиром сотни в 3-й Донской отдельный Советский конный полк. Вскоре он был перемещен на должность командира эскадрона в 14-ю кавалерийскую дивизию, которую формировал из казаков-отступленцев А. Пархоменко.

1 июля 1920 года за службу у белоказаков Ермаков был послан на фильтр-проверку в Особый отдел 14-й кавдивизии. 5 июля был освобожден. 2 августа назначен командиром эскадрона 80-го кавполка 14-й кавдивизии»121.

Откройте четвертую книгу «Тихого Дона», ее 7-ю часть, — вы увидите тот страдный путь, который вместе с Аксиньей, а после того, как она заболела тифом, уже без нее, проделал Григорий Мелехов до Новороссийска. В пути он встречает своих самых близких друзей и сподвижников — Платона Рябчикова, Харлампия Ермакова, Петра Богатырева, и видит своими глазами всю степень разложения и деморализации Белой армии, всю трагедию эвакуации, и принимает решение идти к красным.

Дальнейшая судьба Григория Мелехова, касающаяся его службы в Красной армии, дана в книге пунктиром. Сверим этот пунктир «служивской» биографии Григория Мелехова с «Послужным списком» Харлампия Ермакова:

Харлампий Ермаков

Григорий Мелехов

«Служил в 3-м Дон[ском] отдельн[ом] совполку на должн[ости] комэскадр[она] по расформированию

Из рассказа Прохора Зыкова: «Вместе с ним в Новороссийске поступили в конную армию товарища Буденного, в

- 186 -

3 Дон[ского] совполка попал с пополнением в 14 кав[алерийскую] д[ивизию] ... по должности — помкомэскадрона — апрель, май 1920 г.»

«В бою под городом Львовом при ранении комполка был назначен временно комполка 80, под мест[ечком] Коляковичем ранен...» — август-сентябрь 1920122 (Послужной список).

четырнадцатую дивизию. Принял наш Григорий Пантелевич сотню, то бишь эскадрон, я, конечно, при нем состою, и пошли походным порядком под Киев. Ну, девка, и дали мы чертей этим белым — полякам!» (5, 309).

«...Был два раза ранен в сражении с Врангелевскими бандитами под Перекопом, Рожественской и др. местах. Участвовал в боях против белополяков и врангелевских банд. Июль-сентябрь 1920 г.»123

«Недели через две после этого от Григория пришло письмо. Он писал, что был ранен на врангелевском фронте...» (5, 350).

«За службу в б[елой] армии был послан на фильтрацию Особого отдела 14 кав[алерийской] д[ивизии], где был арестован, находясь под следствием Особого от[дела] конной армии и Трибуналом Кон[ной] армии препровожден в Особ[ый] от[дел] Юго-Зап[адного] фронта. За отсутствием обвинения был освоб[ожден] — июль 1920 г.»;

«Уволен в бессрочный отпуск как бывший белый офицер в порядке приказа СКВО № 26/сек—1922 — январь 1922 г.» — Послужной список по строевой части 14 кавдивизии 1-й Конной армии»124.

«Совсем пришел? — спросил Прохор.

— Совсем. Вчистую.

— До какого же ты чина дослужился?

— Был помощником командира полка.

— Чего же это тебя рано спустили?

Григорий помрачнел, коротко ответил:

— Не нужен стал.

— Через чего это?

— Не знаю. Должно быть, за прошлое.

— Так ты же эту фильтру-комиссию, какая при Особом отделе офицеров цедила, проскочил, какое может быть прошлое?

— Мало ли что» (5, 362—363).

Удивляет скрупулезная точность в совпадении биографий Григория Мелехова и Харлампия Ермакова после Вёшенского восстания.

Возвращаясь после демобилизации домой из Миллерова на быках с разбитной возницей, Григорий вспоминает: «Не раз он в Польше, на Украине и в Крыму растирал в ладонях сизую метелку полыни, нюхал и с тоской думал: “Нет, не то, чужое...”» (4, 356).

Но Украина, Польша, Крым — это ведь и есть воинский путь Харлампия Ермакова в Гражданскую войну в составе 1-й Конной армии Буденного. В романе повторены такие детали, как его благополучное прохождение через фильтрационную комиссию Особого отдела, факты конкретного несения службы на Украине, Польше и Крыму, точный адресат противника (белополяки, врангелевцы) и демобилизация

- 187 -

в должности командира полка и не за что-нибудь, а «за прошлое» — как «бывшего белого офицера».

Близость воинского и жизненного путей Харлампия Ермакова и Григория Мелехова поражает.

VI глава восьмой части романа посвящена тому, как бравый красный командир Григорий Мелехов возвращается домой в Вёшенскую из Миллерова:

«— Прийдется вам, товарищ командир, ехать на быках. Лошадей у нас на весь хутор одна, и та на трех ногах ходит. <...> Дадим вам наилучших быков и в проводницы — молодую вдовую бабу...» (5, 352).

Сивоволов рассказывает по этому поводу следующее:

«Шолохов не дает названия первого казачьего хутора, где председатель ревкома предоставил Григорию подводу. Конечно, это мог быть только Нижне-Яблоновский.

Уволенный из Красной армии Харлампий Ермаков домой добирался таким же путем. От станции Миллерово ехал на обывательских подводах. По установленному порядку хуторские председатели обязаны были предоставлять подводы демобилизованным красным командирам и везти их до следующего совета. Приехав в хутор Нижне-Яблоновский, Ермаков зашел в совет (ревкомы еще в марте 1920 года были реорганизованы в исполкомы). Председателя на месте не оказалось. Секретарь исполкома Мордвинкин Илья Егорович, проверив документы у Ермакова, сказал:

— Подводы у нас имеются только воловые. Лошадей нет. Отвезет вас баба.

Ермаков вспылил:

— Это как же так! На быках в такую даль?! Я, стало быть, впереди, они сзади?.. Нет, я уж лучше пешком пойду. В дороге подберут.

Хлопнув дверь, Ермаков ушел, а Мордвинкин, ошалело вытаращив глаза, ахнул:

— Это же тот самый Ермаков, какой командовал казаками в восстание!

Хуторской исполком занимал половину дома, принадлежавшего отцу Григория Дударева. По счастливой случайности Дударев оказался свидетелем разговора Мордвинкина с Ермаковым.

В беседе с Дударевым я осторожно задал вопрос о том, не слишком ли много он знает о Ермакове. Он недовольно пыхнул:

— Как же! Кто в наших хуторах не наслышался о повстанцах и Ермакове. С весны до середины лета шла война»125.

Эти слова старого казака подтверждают высказанную нами ранее мысль о том, что энергетическая сила воздействия личности Ермакова на окружающих на Дону была очень велика. Она не могла не затронуть и Шолохова, когда он задумал писать роман о восстании на Верхнем Дону.

Скажу более: на Шолохова и его роман оказала, быть может, решающее воздействие не только жизнь и судьба Харлампия Ермакова, но и его смерть.

- 188 -

Нет сомнений в том, что писатель тяжело пережил расстрел Ермакова. Можно предположить, что именно трагическая смерть этого человека, нравственные обязательства перед его памятью дали Шолохову силы устоять под натиском литературной критики, напором литературных и политических властей и остаться верным правде жизни, не сделать Григория Мелехова, как того от него требовали, «большевиком», «своим».

Тень неправедной расправы с Харлампием Ермаковым незримо присутствует на всем протяжении четвертой книги романа, грозной тучей нависает над вернувшимся домой Григорием Мелеховым, сообщая повествованию особый драматизм, делая ее, быть может, самой сильной из всех четырех книг.

Выше уже шла речь о том, как после гибели в плену его самого близкого друга Василия Кудашева болезненно-навязчивая тема плена не дает писателю покоя в послевоенные годы, возникает снова и снова в его «Судьбе человека», «Они сражались за Родину», в письмах и публицистике. И точно так же ставшая главной для писателя тема трагизма судьбы Григория Мелехова становится ведущим лейтмотивом завершающей книги романа, поднимая его до высшей ноты трагедийности.

Четвертая книга «Тихого Дона», как известно, писалась в тридцатые годы. И конечно, настроение трагизма в ней усиливалось и самой жизнью: повальным голодом в начале 30-х годов, арестами и расстрелами 1937 года, когда едва спасся от гибели сам Шолохов. Но прежде всего обострение ее трагизма, убежден, обусловил расстрел Харлампия Ермакова. Гибель его как бы венчала испепеляющую цепь смертей: сначала Петр Мелехов, потом — Наталья, Дарья, потом — Пантелей Прокофьевич, за ним — Ильинична, потом — Аксинья, и рядом — Мирон Григорьевич Коршунов, и его Ильинична, и дед Гришака, и одновременно — Иван Алексеевич и Аникушка, и Федот Бодовсков, и Христоня, и Платон Рябчиков, и — имя им легион...

«Вот и отжили, — думает Григорий Мелехов о своих близких, — да как скоро, как во сне. Лежат все вместе, рядом: и жена, и мать, и Петро с Дарьей... Все семьей перешли туда и лежат рядом. Им хорошо, а отец — один в чужой стороне. Скучно ему там, среди чужих...».

Главная книга «антишолоховедения» называется «Загадки и тайны “Тихого Дона”». Но, пожалуй, самой большой тайной и загадкой «Тихого Дона» является вот эта: как мог решиться «железобетонный коммунист», каким представляют Шолохова его противники, представить итог революции и Гражданской войны как трагедию воистину шекспировской силы? Трагедию, перемоловшую и уничтожившую в безжалостных жерновах истории весь мир Григория Мелехова — его родных, близких, возлюбленную, друзей и товарищей и оставившую его в полном одиночестве между двумя полюсами: Митькой Коршуновым и Мишкой Кошевым.

Возвращаясь из Красной армии домой на быках, руководимых разбитной казачьей вдовой «Зовуткой», он, как и Харлампий Ермаков, ехавший также на быках, этого еще не знал. «Он кончил воевать. Хватит с него. Он ехал домой, чтобы в конце концов взяться за

- 189 -

работу, пожить с детьми, с Аксиньей. <...> Хорошо бы взяться за чапиги и пойти по влажной борозде за плугом. <...> В чужих краях и земля и трава пахнут по-иному» (5, 356).

Харлампий Васильевич Ермаков перед расстрелом. 1927 г.

Харлампий Васильевич Ермаков
перед расстрелом. 1927 г.

Но Шолохов-то прекрасно знает и провидит его судьбу. Его еще только ждут домой, а сестра Дуняшка с тревогой спрашивает своего мужа, председателя ревкома Михаила Кошевого:

«— Прийдет он, что же ему за службу у казаков будет?

— Суд будет. Трибунал.

— <...> Могут и к расстрелу присудить?

— <...> Могут.

— <...> За что? <...>

— За восстание, за все» (5, 351).

А по возвращении домой первое, что услышал Григорий от своего бывшего ординарца:

«Прохор придвинулся ближе, снизил голос:

— Платона Рябчикова с месяц назад расстреляли» (5, 363).

И в беседе с бывшим самым близким другом своим, а ныне самым лютым врагом Михаилом Кошевым — то же предостережение, связанное с недоверием:

«— <...> Почему тебя в такое время демобилизовали? Скажи прямо!

— Не знаю.

— Нет, знаешь, да не хочешь сказать! Не доверяли тебе, так?

— Ежли б не верили — не дали бы эскадрон.

— Это на первых порах, а раз в армии тебя не оставили, стало быть, ясное дело, браток!

— А ты мне веришь? — глядя в упор, спросил Григорий.

— Нет! Как волка не корми, он в лес глядит» (5, 368—369).

В этом споре подспудные симпатии Шолохова — на стороне Григория Мелехова, который напоминает Михаилу Кошевому, что именно он убил его брата Петра.

«— Ну, что ж, убил, не отказываюсь! Довелось бы мне тогда тебя поймать, я и тебя бы положил, как миленького!

— А я, когда Ивана Алексеевича в Усть-Хопре в плен забрали, спешил, боялся, что и ты там, боялся, что убьют тебя казаки... Выходит, занапрасну я тогда спешил» (4, 370).

Горькая судьба Харлампия Ермакова и тысяч таких, как он, предопределила трагизм судьбы Григория Мелехова.

- 190 -

Памятный знак на могиле Х. В. Ермакова

Памятный знак
на могиле Х. В. Ермакова.
Хутор Калининский

Документы — следственное «Дело» Харлампия Ермакова, воспоминания свидетелей и очевидцев — неопровержимо подтверждают правоту Шолохова, неоднократно называвшего Харлампия Ермакова прототипом Григория Мелехова.

Но наши «антишолоховеды» делают вид, что не существует документальных свидетельств о давних и прочных взаимоотношениях Шолохова и Харлампия Ермакова; не существует очевидных объективных фактов поразительного совпадения «служивской» биографии Харлампия Ермакова в годы империалистической и Гражданской войн с биографией Григория Мелехова; не существует убедительных свидетельств об отражении в «Тихом Доне» судьбы Алексея, Павла и Марии Дроздовых, в курене которых жили Шолоховы в Плешакове; не существует проблемы источников той огромной, многообразной, уникальной по своей достоверности и правдивости информации, которая легла в основу «Тихого Дона».

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Молот. Ростов-на-Дону, 1936. 10 января.

2 Обухов М. Встречи с Шолоховым (20—30-е годы). С. 287.

3 Прийма К. С веком наравне. С. 17

4 Ермолаев Г. Михаил Шолохов и его творчество. СПб., 2000. С. 345—346.

5 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—27966. Т. III. Л. 37; Л. 32.

6 Там же. Л. 31.

7 Там же. Л. 43.

8 Там же. Л. 44—44 об.

9 Там же. Л. 9 об.

10 Там же. Л. 82.

11 Там же. Л. 24.

12 Там же. Л. 4.

13 Там же. Т. II. Л. 54.

14 Там же, Л. 115—116.

15 Там же.

16 Там же. Т. III. Л. 50.

17 Там же. Л. 52.

18 Там же. Л. 173.

19 Там же.

20 Там же.

21 Там же. Л. 174.

22 Там же. Л. 174 об.

23 Там же. Л. 117.

24 Ермолаев Г. Михаил Шолохов и его творчество. С. 22, 367.

25 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I. Л. 44 (пакет).

- 191 -

26 Экслер И. В. В станице Вёшенской // Михаил Шолохов. Сборник. Л., 1940. С. 133.

27 Калинин А. Встречи // Михаил Шолохов. Сборник. Ростов-на-Дону, 1944. С. 151.

28 Литературный фронт. София. 1951. 12 июля.

29 Лежнев И. Путь Шолохова. С. 344.

30 Там же.

31 Там же. С. 346.

32 Васильев В. Г. О «Тихом Доне» М. Шолохова. С. 5.

33 Прийма К. Указ. соч. С. 169—171.

34 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—27966. Л. 44 (пакет).

35 «Тихий Дон»: уроки романа. Ростов-на-Дону, 1979. С. 136.

36 Лежнев И. Указ. соч. С. 344.

37 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—27966. Т. II. Л. 45.

38 Там же. Л. 26.

39 Там же. Л. 27.

40 Там же. Л. 9.

41 Там же.

42 Там же. Л. 49.

43 Там же. Л. 51.

44 Лежнев И. Указ. соч. С. 245—246.

45 Гура В. Как создавался «Тихий Дон». М., 1980. С. 124.

46 Там же. С. 124—125.

47 Прийма К. Указ. соч. С. 68—69.

48 Сивоволов Г. Я. «Тихий Дон»: рассказы о прототипах. Ростов-на-Дону, 1991. С. 75.

49 Прийма К. Указ. соч. С. 61—64.

50 Там же. С. 67.

51 Там же.

52 Прийма К. Вёшенские встречи // Подъем. 1962. № 5. С. 153. Перепечатано с некоторыми изменениями в книге: Прийма К. С веком наравне. Ростов-на-Дону, 1981. С. 156—157.

53 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I. Л. 45 (пакет).

54 Там же.

55 Там же. Л. 21.

56 См.: Сагацкий В. И. Радзивиллов // Родимый край. Париж. 1969. № 83. Июль — август. С. 259; 1969. № 84. Сентябрь — октябрь. С. 26; 1969. № 85. Ноябрь — декабрь. С. 27, 30.

57 Голубинцев С. На тихий Дон (Из старых воспоминаний) // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1968. 21 января; 1974. 13 ноября.

58 Кузнецова Н. Т., Баштанник В. С. У истоков «Тихого Дона» // «Тихий Дон»: уроки романа. Ростов-на-Дону, 1979. С. 58.

59 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I. Л. 44 (пакет).

60 Там же.

61 Там же.

62 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 97.

63 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I. Л. 44 (пакет).

64 Кудинов П. Восстание верхнедонцов в 1919 году. Исторический очерк // Вольное казачество. Прага, 1931. №№ 77—85; 1932. № 101. «Исторический очерк» П. Кудинова перепечатан, с предисловием и комментариями В. Васильева, в журнале «Отчизна». 1991. №№ 6, 7, 8.

65 На подъеме. 1930. № 6. С. 171.

66 Октябрь. 1932. № 7. С. 11.

67 Отчизна. 1991. № 7. С. 71.

68 Там же. С. 68.

69 Семанов С. Н. «Тихий Дон» — литература и история. С. 53.

70 Отчизна. 1991. № 6. С. 76.

71 РГВИА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 100. Л. 16. — См.: Семанов С. Н. Указ. соч. С. 53.

- 192 -

72 РГВИА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 117. — См.: Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 280.

73 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I. Л. 96—97; Дело № 1772. Т. I. Л. 109.

74 Там же. Л. 150.

75 Там же. Л. 29—30.

76 Дело № П—27366. Т. II. Л. 244.

77 Отчизна. 1991. № 8. С. 73.

78 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 274.

79 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—27966. Т. II. Л. 29—30.

80 Там же. Л. 26.

81 Дело № П—27966. Т. III. Л. 15.

82 Там же. Л. 29 об.

83 См.: Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 339.

84 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—27966. Т. II. Л. 12.

85 Там же. Л. 26.

86 Там же. Л. 9а.

87 Прийма К. Указ. соч. С. 157.

88 Там же. С. 167.

89 Там же. С. 169.

90 Там же. С. 68.

91 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 117.

92 См.: Кудинов П. Указ. соч. // Отчизна. 1991. № 8. С. 73.

93 Там же. С. 71.

94 Там же. № 7. С. 70.

95 Там же.

96 Ермолаев Г. Исторические источники «Тихого Дона» // Дон. 1998. № 3. С. 214.

97 Кудинов П. Указ. соч. // Отчизна. 1991. № 7. С. 68—69.

98 Казачий словарь-справочник. Т. I. Кливленд, Огайо (США), 1966. С. 120.

99 Прийма К. Указ. соч. С. 199.

100 Ермолаев Г. Указ. соч. С. 214.

101 Там же. С. 212, 214.

102 Там же. С. 210.

103 Кудинов П. Указ. соч. // Отчизна. 1991. № 7. С. 71.

104 Там же.

105 Ермолаев Г. Указ. соч. С. 210.

106 Кудинов П. Указ. соч. // Отчизна. 1991. № 8. С. 69.

107 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 307.

108 Кудинов П. Указ. соч. // Отчизна. 1991. № 8. С. 69.

109 Ковалев Е. Харлампий Ермаков — герой «Тихого Дона» // Родимый край, Париж. 1962. № 42. Сентябрь — октябрь. С. 22—23.

110 Семанов С. Н. Указ. соч. С. 44.

111 Загадки и тайны «Тихого Дона». Т. I. С. 298.

112 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I. Л. 15 об.

113 Там же. Л. 16.

114 Там же. Л. 15 об. — 16.

115 Там же. Л. 16.

116 Прийма К. Указ. соч. С. 68.

117 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 94.

118 Там же. С. 91—92.

119 Ермолаев Г. Указ. соч. С. 261.

120 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 82.

121 Там же. С. 93—94.

122 Архив Ростовского ФСБ. Дело № П—38850. Т. I (пакет).

123 Там же.

124 Там же.

125 Сивоволов Г. Я. Указ. соч. С. 96.

- 193 -

Портрет Шолохова

Глава четвертая

ГОЛГОФА ПАВЛА КУДИНОВА

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГЕРОЙ ИЛИ РЕАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК?
КУДИНОВ — ГЛАВА ВЁШЕНСКОГО ВОССТАНИЯ.
ПОДПОЛКОВНИК ГЕОРГИДЗЕ. ЭМИГРАЦИЯ.
СОВЕТСКИЙ ШПИОН?
ПОСЛЕДНИЙ КРУГ АДА.
«КНИГА ВЕЛИКОГО ТВОРЧЕСТВА»

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГЕРОЙ ИЛИ РЕАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК?

Долгое время никто не мог предположить, что один из героев «Тихого Дона», командующий Вёшенским восстанием Павел Кудинов был жив вплоть до конца 60-х годов. Его судьба никому не была известна.

Не только «антишолоховеды», но и шолоховеды первоначально не считали этот персонаж в «Тихом Доне» реальным лицом и рассматривали его как «художественный образ», являвшийся целиком и полностью результатом авторской фантазии. Так, в одном из фундаментальных трудов шолоховедения — монографии Л. Якименко «Творчество М. А. Шолохова» (М., 1970) — тема Вёшенского восстания — одна из главных в романе — рассмотрена чисто формально, а Павел Кудинов и Харлампий Ермаков — только как литературные герои.

И даже такой внимательный к фактологической основе романа «Тихий Дон» исследователь, как К. Прийма, поначалу считал, что Павел Кудинов — «художественный вымысел». Вряд ли, казалось мне, — писал он, — что Михаил Шолохов в «Тихом Доне» «поставил имена и фамилии настоящих участников событий»1.

Похоже, что так считали поначалу многие, если не все шолоховеды в довоенные и послевоенные годы. В этом убеждают труды не только Л. Якименко, но и И. Лежнева, Ю. Лукина, А. Бритикова. Такая точка зрения имела свои основания. Критики и литературоведы с опаской подходили к теме Вёшенского восстания: пугал сам жизненный материал, избранный Шолоховым для повествования. «Художник изображал жизнь Дона, реакционного края, одного из оплотов контрреволюции в гражданской войне»2, — полагал, к примеру, Л. Якименко. Так неужели Шолохов рискнет выводить этих самых контрреволюционеров под их собственными именами? — предполагали они.

- 194 -

Не занимала конкретика в отношении имен участников Вёшенского восстания и И. Н. Медведеву-Томашевскую, для которой также характерен чисто литературный, а не конкретно-исторический подход к Вёшенскому восстанию. Ее знания о реальной творческой истории «Тихого Дона» были крайне ограничены, хотя первые сведения об истинном положении дел к этому времени уже стали проникать в печать. После смерти Сталина о прошлом можно было говорить более свободно.

Лишь в 1955 году, приехав в первый раз после войны в Вёшенскую, К. Прийма узнал от самого Шолохова, что «персонаж романа Павел Кудинов — это историческое лицо, казак-вёшенец». В том же 1955 году во время второго приезда к писателю Прийма вновь услышал о Павле Кудинове, — на этот раз — от шофера попутной машины, на которой добирался до Вёшенской.

Шофер попутки, которого звали Петр Плешаков, поразил Прийму не только хорошим знанием «Тихого Дона», но и словами о том, что в статьях об этом романе не пишут правды о Павле Кудинове. «Все контрой и контрой его изображают... А Кудинов-то палачом и не был».

Шофер из Вёшек рассказал, что Павел Кудинов жив, находится «далече, в Сибири... замаливает свои грехи», и даже показал его письмо, адресованное его родичу. Как оказалось, это было уже второе письмо в Вёшенскую от Павла Кудинова. Первое, в отличие от второго, пришло с нарочным, — им и был как раз родич шофера-попутчика, который после Вёшенского восстания ушел в эмиграцию, а в 1922 году вернулся домой и «принес он тогда из эмиграции от Павла Кудинова его родным — отцу и матери — в Вёшки письмо-раскаяние... Письмо Павла Кудинова тогда же, в двадцатых годах, было напечатано в Вёшках... Батя мой долго хранил эту газетку с письмом Кудинова.

— А как называлась газета?

— Не помню, — ответил шофер»3.

Этот разговор чрезвычайно заинтересовал Прийму, и после долгих поисков он нашел-таки эту газету. Нашел он ее случайно в станице Боковской, в доме, в котором жил подъесаул Сенин, тот самый действующий в отрывке «Тихого Дона» 1925 года Сенин, который принимал участие в казни Подтелкова и стал прототипом Половцева в «Поднятой целине».

Там, в Боковской, на чердаке дома этого бывшего подъесаула (в 1927—1930 годах он учительствовал в местной средней школе) среди книжного хлама Прийма обнаружил несколько старых номеров газеты «Известия Верхне-Донского окрисполкома и окружкома РКП(б)» за 1922 год. В номере от 2 августа 1922 года и было напечатано письмо Павла Кудинова:

«...Русский народ, — писал он, — изголодавшись, исхолодавшись, без обуви и одежды, наверное, частенько подумывает: “Кабы был Врангель, так был бы и хлеб, и обувь, и одежда”. По-моему, это просто ваша отчаянная галлюцинация. Вспомните времена Врангеля!

- 195 -

Что он дал вам полезного в экономической жизни? Ровно — нуль... Я откровенно говорю не только вам, но каждому русскому труженику: пусть выбросит грязные мысли из головы о том, что здесь, где-то на полях чужбины, Врангель для вас готовит баржи с хлебом и жирами. Нет! Кроме намыленных веревок, огня, меча, суда, смерти и потоков крови — ничего! И вы, русский народ, напрягите все силы там, в стране, для возрождения. Может, многим еще хочется блеснуть погонами и плюнуть кому-то в лицо, но это не служит доказательством несостоятельности Советской власти... Наши казаки, за исключением немногих, покинули лагери и вышли на беженское положение...

Ваш сын и брат

П. Кудинов»4.

Павел Назарович Кудинов (1891—1967), командующий армией повстанцев Верхнего Дона

Павел Назарович Кудинов
(1891—1967), командующий армией
повстанцев Верхнего Дона,
реальное историческое лицо, действующее
в романе «Тихий Дон».
Фото 1930-х гг.

Сама по себе история обнаружения этого письма Кудинова — убедительное свидетельство полезности фактографических разысканий в изучении подлинной истории «Тихого Дона». Не разыщи Прийма это замечательное по своей выразительности письмо — наши представления о подлинной истории «Тихого Дона» были бы в значительной степени обедненными. Это письмо было опубликовано в вёшенских «Известиях», и Шолохов наверняка его знал. Это, на наш взгляд, и объясняет отношение писателя к Павлу Кудинову.

В статье «Встречи в Вёшенской» Прийма приводит следующий диалог Шолохова с профессором Г. Хьетсо:

«— За рубежом некоторые критики говорят, будто “Тихий Дон” написан вами для белых эмигрантов?

— Смотря, для каких белых, — живо отозвался Шолохов.

— Для контрреволюционеров, — уточнил Хетсо.

— Нет, — решительно ответил Шолохов. — Роман написан для народа. Нашего! И для вас, для вашего народа! — подчеркнул Шолохов. — И для таких белых, как Кудинов... Кстати, он-то смотрел на “Тихий Дон” по-иному...»5.

После разговора с Шолоховым и шофером-попутчиком Прийма пытался разыскать Кудинова, но безуспешно: следы его затерялись.

Как и почему тридцать пять лет спустя после Вёшенского восстания его руководитель оказался в Сибири, никто не знал.

- 196 -

И лишь в начале шестидесятых годов, встретив в Вёшенской казака-вёшенца Никиту Васильевича Лапченкова, вернувшегося из эмиграции, Прийма узнал, что Кудинов находится не в Сибири, а в Болгарии.

Лапченков дал Прийме адрес Кудинова, и Прийма связался с ним, сначала — письменно, а потом — по телефону. «Долго телефонистки настраивали нам линию, усиливали звук, и вот, словно из-за моря, донеслись дыхание, кашель и русский голос:

— Россия! Москва! У телефона вёшенский казак Павел Назарович Кудинов.

— С вами говорит Ростов-Дон, — сказал я в ответ и назвал себя. — Привет вам с берегов тихого Дона <...> Как ваше здоровье?

— Тружусь с мотыгой, — голос Кудинова посуровел. — Топчу землю. Тружусь в стопанстве — колхозе. Скажу правду: горек хлеб на чужбине. Но вот потянуло меня сюда, к семье. И тоскую я тут по Тихому Дону, ругаю себя, что не остался в Вёшках.

— Скажите, пожалуйста, Павел Назарович, как вы попали в командующие восстанием?

— Я и сам не знаю, — ответил Кудинов. — Тогда, в 1919 году, в Вёшках, на военном совете от восставших частей были выдвинуты две фигуры: сотник Илья Сафонов, не знавший фронта, и ордена Станислава с мечами, георгиевский кавалер четырех степеней, фронтовик-вёшенец, ваш покорный слуга хорунжий Кудинов. В полках открытым голосованием по большинству и избрали меня в командующие.

— Насколько текст “Тихого Дона” близок к действительным событиям?

— В романе много святой правды, — говорит Кудинов. — Верно указаны причины восстания, его размах и то, что мы гражданскую власть оставили в лице окружного исполкома Совета, а не атамана, и что вместо слов “господа” и “ваше благородие” мы оставили слово “товарищ”... Почти в каждой главе “Тихого Дона” повествуется о событиях и фактах, которые были в жизни. Вот, скажем, урядник Фомин действительно был избран командиром Вёшенского полка, открыл фронт красным. На телеграфный приказ генерала Краснова “образумиться” Фомин из Вёшек послал генерала в тартарары матерной бранью по телеграфу. Точно описаны перегибы комиссара Малкина, мятеж в Сердобском полку, который привел к нам и поставил на колени монархист командир Врановский. В романе есть кое-что, с чем я и не согласен, чего со мною или вокруг меня не было. Скажем, у меня при штабе не было монархиста Георгидзе. Но Шолохов, как писатель, видимо, имеет право на свой художественный домысел...

— Что вы скажете о главном герое “Тихого Дона” Мелехове?»6.

Ответ Павла Кудинова на этот исключительно важный вопрос мы уже привели в предыдущей главе, — Кудинов сообщил, что хотя Мелехов — вымышленное лицо, первую, т. е. мелеховскую дивизию возглавлял Харлампий Ермаков, чья биография во многом совпадает с биографией Григория Мелехова. Таково еще одно документальное

- 197 -

подтверждение того, что именно Харлампий Ермаков — прототип Григория Мелехова, что «многие его приметы, поступки и выходки Шолохов передал Григорию Мелехову».

Однако и это свидетельство проигнорировано «антишолоховедами». Впечатление такое, будто для них Павел Кудинов и Харлампий Ермаков — некие «виртуальные», чуть ли не выдуманные фигуры.

Судьба еще одного героя «Тихого Дона» — командующего армией верхнедонцов Павла Кудинова — реальность, и реальность трагическая. Как справедливо заметил Шолохов, жизнь Кудинова — «это еще более грустная песнь, чем у Григория Мелехова...»7.

Руководитель восстания верхнедонцов Павел Назарович Кудинов был арестован в Болгарии в ноябре 1944 года органами «СМЕРШ». Современному молодому читателю вряд ли знакомо это слово. Во время Великой Отечественной войны оно означало «Смерть шпионам» — так называлась военная контрразведка советской армии, которая входила в состав органов государственной безопасности.

В «Обвинительном заключении», утвержденном самим начальником Главного управления контрразведки «СМЕРШ» генерал-полковником Абакумовым, его же резолюция: «Внести в особое совещание. Меру наказания Кудинову определить 10 лет ИТЛ»8, что значит — «исправительно-трудовых лагерей». Росчерком пера одного человека — руководящего чиновника контрразведки «СМЕРШ» — Кудинов без суда получил 10 лет. За что? За то, прежде всего, что, как сказано в «Обвинительном заключении», «проживая после ранения в боях с Красной армией в станице Вёшенской на Дону, при восстановлении там Советской власти возглавил восстание среди казачества и создал 5 дивизий из числа повстанцев, в течение трех месяцев руководил вооруженной борьбой против Красной Армии», а также за то, что «находясь уже в Болгарии, в 1935 году по личной инициативе создал в г. Софии антисоветскую националистическую организацию»9.

Более четверти века прошло со времени Верхнедонского восстания, а власти не могли ни забыть, ни простить казакам Вёшенский мятеж. Не успели наши части пересечь границу Болгарии, как органы военной контрразведки («Смерть шпионам») арестовывают не какого-нибудь «шпиона», а донского казака за его старые грехи.

В приговоре Особого совещания при НКВД и в «Обвинительном заключении» изначально содержится неправда. Там сказано, будто «Дело» на П. Н. Кудинова открыто 31 мая 1945 года и что арестован он 30 мая 1945 года. В «Деле» хранится ордер № 260 от 1 мая 1945 года «На производство обыска и ареста Кудинова Павла Назаровича»10. В действительности Кудинов уже давно сидел в КПЗ «СМЕРШа» Третьего Украинского фронта, поскольку, как явствует из документов, был арестован оперуполномоченным Управления контрразведки «СМЕРШа» капитаном Бородиным еще 4 ноября 1944 года, о чем говорят «Анкета арестованного», заполненная 4 ноября 1944 года11, «Протокол личного обыска» от 8 ноября 1944 года12, «Протокол задержания» от 8 ноября 1944 года и Протокол первого допроса от 9 ноября 1944 года.

- 198 -

Титул следственного дела П. Н. Кудинова, открытого СМЕРШ'ем в 1945 г.

Титул следственного дела П. Н. Кудинова, открытого СМЕРШ’ем в 1945 г.

- 199 -

Лист из следственного дела: постановление о приеме дела к производству

Лист из следственного дела: постановление о приеме дела к производству

- 200 -

Чрезвычайно выразителен «Протокол задержания», выявляющий мотивы ареста Кудинова: «... подозревается в совершении преступных действий»13. Это — все. И, как итог — «постановляющий» пункт: «Задержать Кудинова Павла Назаровича в порядке ст. 100 УПК РСФСР для выяснения его преступной деятельности»14.

Уже первые, поставленные следствием Кудинову 9 ноября 1944 года вопросы говорят о том, что «СМЕРШ» прекрасно знал, кто такой Кудинов и чем он занимался в 1919 году. В перечне вопросов был следующий «наводящий» пункт: «Служба в белых и др[угих] к.-р.[контрреволюционных] армиях, участие в бандах и восстаниях против Сов[етской] власти и в качестве кого». И тут же записан ответ: «Служил в белой армии в 1918 году, участвовал в боях против Красной Армии, участвовал в восстании верхнедонцов с 29 февраля по 15 мая 1919 года, командующим восставших казаков»15.

«СМЕРШ» продержал командующего восставшими в 1919 году вехнедонскими казаками в заключении, не давая делу официального хода, с ноября 1944 по май 1945 г., то есть до конца войны, перевозя его с собой по Европе. «После десятидневного следствия я был отправлен в пределы Австрии и пробывши там шесть месяцев, был отправлен в Москву»16. Лишь после окончания войны делу Павла Кудинова был дан официальный ход, после чего в июне 1945 года он и оказался в Москве.

Показательно, что основные многостраничные допросы Кудинова были проведены органами «СМЕРШ» в ноябре 1944 и в апреле 1945 года, то есть до открытия его «Дела». И лишь два кратких, во многом формальных допроса были проведены в Москве 13 и 14 июня 1945 г., причем допрос проводили по-прежнему сотрудники «СМЕРШ». Материал допросов дает документальное представление о биографии П. Н. Кудинова, его деятельности в качестве командующего армией повстанцев и о ходе самого восстания; о движении казаков-националистов в эмиграции, которое он одно время возглавлял.

Из допросов и показаний арестованного следует, что родился Павел Назарович Кудинов 1 января 1891 года в хуторе Средне-Дударевском Вёшенской станицы «в простой казачьей семье», где кроме него было еще четыре брата и сестра, а также «две лошади, одна корова и одна пара быков»17. Несмотря на то, что в семье было шесть мужчин — отец и пятеро сыновей и семья имела шесть земельных паев, что составляло 27 десятин земли, жили они бедно. Трогателен рассказ Павла Кудинова в «Просьбе о помиловании» о том, как «в десятилетнем возрасте окончив три отделения первоначальной церковно-приходской школы», он «за неимением материальных средств у родителей продолжать учиться дальше», «пошел по миру, затрачивая детский труд за скромную плату»18.

Так раскрывается формула «родился в семье казака-середняка», которую употребляют применительно к Павлу Кудинову и К. Прийма19, и В. Васильев20.

Материалами «Дела» не подтверждается утверждение В. Васильева, будто Кудинов «не помышляя о военной карьере, окончил до первой мировой войны Персиановское сельскохозяйственное училище,

- 201 -

на германский фронт пошел добровольцем...»21. В действительности, — как следует из материалов «Дела», — Кудинову в юности удалось поступить «в жандармское училище, в котором он пробыл одиннадцать месяцев», но «после экзамена на совершеннолетнюю строевую жандармскую службу принят не был, а зачислен в канцелярию участка писарем у делопроизводителя. Пробывши в участке, кажется 4—5 месяцев, я был призван для отбытия действительной службы»22, — показывает Кудинов.

На допросе 9 ноября 1944 года Кудинов рассказал: «В 1912 году был призван на действительную военную службу в 12 Донской казачий полк, который находился в м[естечке] Радзивиллово Волынской области. В 1913 году окончил учебную команду при этом полку и получил звание старшего урядника, т. е. старшего унтер-офицера. 18 августа 1914 года 12-й казачий полк в составе 11 кавалерийской дивизии выступил на австро-венгерский фронт. В составе этого полка на австро-венгерском фронте я пробыл до 6 января 1918 года. В связи с революцией казачьи части были деморализованы и разошлись по домам. В январе я пришел также домой»23.

Как видим, Павел Кудинов и Харлампий Ермаков — одногодки и земляки: оба родились в 1891 году (один — в январе, а другой — в феврале) в соседних хуторах Вёшенской станицы; оба были призваны на действительную службу — Кудинов в 1912, Ермаков в 1913 году, оба оказались в одном и том же 12-м Донском казачьем полку в селении Радзивиллово, оба окончили учебную команду при полку и произведены в старшие урядники, оба в составе своего полка 18 августа 1914 года выступили на австро-венгерский фронт. И, наконец, оба, возможно, — единственные в Вёшенском округе — окончили германскую войну Георгиевскими кавалерами всех четырех степеней, то есть, как говорил Кудинов, «с полным бантом». Единственное «служивское» отличие между ними — в том, что Павел Кудинов к концу германской войны сумел закончить пехотное военное училище в Иркутске и получить офицерский чин.

История с Иркутским военным училищем началась с эпизода, который нашел отражение в «Тихом Доне».

На полях X главы третьей части рукописи «Тихого Дона», как мы помним, встречается фраза: «Арестовывают борщ»24. Это — «наметка» Шолохова, касающаяся уже следующей, четвертой части «Тихого Дона», где в главе IV казакам дали щи с протухшим мясом. «Зараз арестуем эти щи — и к сотенному» — решают казаки, не желая есть щи с червями. В своем «Прошении о помиловании» в 1954 году Кудинов коснулся этой истории, случившейся в 12-м Донском казачьем полку. «В мае 1915 года за смелый протест перед офицером полка, который способствовал в расхищении положенного бойцам порциона мяса, я был предан военно-полевому суду штаба корпуса, но был оправдан»25.

В романе не говорится, применили ли власти какие-то меры воздействия по отношению к «взбунтовавшимся казакам». Но «Дело» Павла Кудинова подтверждает, что подобный случай имел место в 12-м Донском полку, как и другие реальные события в Радзивиллове, описанные в «Тихом Доне».

- 202 -

Для Павла Кудинова этот протест против «расхищения положенного бойцам мяса» имел неожиданные последствия. Хотя он и был оправдан судом, после этого случая он почувствовал «враждебное отношение к себе и решил, — по его словам, — “ускользнуть”» из полка и, как Георгиевский кавалер всех 4-х степеней, поступить в военное училище. Что ему в конечном счете и удалось, — только поступил он не в Новочеркасское военное училище, куда поначалу сдавал экзамен, а в пехотное училище в Иркутске, которое закончил в 1916 году, став хорунжим. Это, как объяснял Кудинов следствию, и стало причиной его избрания командующим объединенными силами повстанцев: «Из боевых офицеров, окончивших военное училище, в то время был только я»26.

Как и Харлампий Ермаков, Павел Кудинов в ходе следствия вел свою «защитительную» линию, говоря далеко не всю правду о тех далеких трагических годах, и это, естественно, следует учитывать. Но есть и различия в их поведении в ходе следствия. Если Харлампий Ермаков во время как первого, так и второго арестов настойчиво доказывал, что он, несмотря на свое участие в восстании, — не враг советской власти, то Павел Кудинов не скрывал от следствия, что был убежденным ее противником.

Возможно, одно из объяснений столь твердой и последовательной его позиции — в судьбе его братьев. Как явствует из материалов «Дела», его старший брат Федор, подхорунжий, «учился в 1917 году в Царскосельской школе прапорщиков, а через год был расстрелян большевиками как белый офицер»27. Остальные три брата также участвовали в империалистической войне, а потом служили у белых: Алексей был урядником в Донской армии, Ванифор — подхорунжим, а Евгений, который ушел в эмиграцию вместе с Павлом, — старшим урядником28.

Показания Кудинова в ходе следствия — исключительно важный источник информации по истории Вёшенского восстания, дополняющий его очерк «Восстание верхнедонцов в 1919 году» и подтверждающий, насколько точно воссоздал картину восстания на Верхнем Дону Шолохов.

КУДИНОВ — ГЛАВА ВЁШЕНСКОГО ВОССТАНИЯ

«Дело» П. Н. Кудинова, его допросы в «СМЕРШ» — уникальный исторический материал, благодаря которому можно представить точную картину Вёшенского восстания и сопоставить ее с шолоховским «Тихим Доном». Особую ценность представляют ответы Кудинова следователю «СМЕРШ» в ходе допроса 14 апреля 1945 года о начале и ходе Вёшенского восстания:

«Вопрос: Где оно зародилось?

Ответ: Первыми восстание подняли 25 февраля 1918 (описка?) г. казаки х. Шумилинского Казанской станицы.

Вопрос: Восстание направлено было против Советской власти?

Ответ: Да...

- 203 -

Вопрос: Кто его подготовил?

Ответ: По-моему, оно возникло стихийно.

Вопрос: Как развивалось это восстание?

Ответ: Вслед за восставшим хутором Шумилинским поднялись станицы Казанская и Мигулинская, а 27 февраля утром ст. Вёшенская была окружена восставшей казачьей сотней Решетовского хутора под командованием подхорунжего Ермакова. Представители Советской власти бежали.

В ст. Вёшенской был создан инициативный окружной совет в лице вахмистра Данилова, Попова, Мельникова и др. и сформирована 1-я повстанческая дивизия.

Вопрос: Каковы радиусы восстания?

Ответ: В восстании приняли участие казаки станиц Казанской, Мигулинской, Вёшенской, Еланской, Букановской, Слащевской, т. е. почти всего Верхне-Донского округа.

Вопрос: Кто возглавил повстанческое движение в Верхне-Донском округе?

Ответ: Я — Кудинов.

Вопрос: По собственной инициативе?

Ответ: По истечению нескольких дней после начала восстания, действовали пока разрозненные отряды восставших. Каждый отряд стоял против своей станицы и защищал ее. Однако казаки потребовали потом объединения всех сил и создания одной боевой единицы под единым командованием. Единым командиром повстанческой армии был избран я.

Вопрос: Почему именно остановились на вас?

Ответ: Меня многие казаки знали по Германской войне, как полного Георгиевского кавалера. Кроме того, из боевых офицеров, окончивших военное училище, в то время был только я.

Вопрос: И также были настроены против Советской власти?

Ответ: Да, это верно. Я являюсь противником Советской власти.

Вопрос: Какими силами вы располагали в период руководства вами повстанческой армией?

Ответ: Повстанческая армия имела до 30 тысяч сабель и штыков.

Вопрос: В состав повстанческой армии, какие соединения входили и кто ими командовал?

Ответ: В состав повстанческой армии входило 5 конных дивизий по четыре полка, одна конная бригада по два полка, два пехотных полка и 5—6 орудий. 1-й дивизией командовал хорунжий Ермаков Харлампий, 2-й — сотник Меркулов, 3-й — подъесаул Егоров, 4-й — подхорунжий Медведев, 5-й — хорунжий Ушаков, бригадой — хорунжий Колычев.

Вопрос: Кто снабжал вас оружием и боеприпасами?

Ответ: Винтовки и клинки были привезены казаками с германского фронта и сохранены. Пулеметы и боеприпасы были захвачены в первые дни восстания в эшелоне, следовавшем [по железной дороге] для частей Красной армии.

В дальнейшем же все добывалось в бою.

Вопрос: Какую задачу вы перед собой ставили?

- 204 -

Ответ: Свергнуть Советскую власть на Дону, соединиться с Донской армией, действовавшей в то время под командованием генерала Богаевского в районе Новочеркасска.

После изгнания Советов установить на Дону власть Войскового Круга во главе с Войсковым атаманом в рамках территории, существовавшей до революции...

Вопрос: По размерам, что представляла собой территория, занимаемая повстанческой армией?

Ответ: 350 км по окружности, от 35 до 40 км в радиусе.

Вопрос: Где находился ваш штаб?

Ответ: В ст. Вёшенской...

Вопрос: Когда вы установили связь с Донской армией?

Ответ: Приблизительно в середине апреля месяца 1919 года.

Вопрос: Каким образом?

Ответ: Для установления связи с нами на самолете прилетели представители Донской армии сотник Богатырев и пилот хорунжий Тарарин.

Я написал информационную справку атаману Богаевскому, в ней сообщал, в каком состоянии находится повстанческая армия, о ее численности и расположении. Просил боеприпасов. Пилот улетел, а Богатырев остался как офицер связи.

Вопрос: В дальнейшем, как осуществлялась связь?

Ответ: Через несколько времени к нам прилетел капитан Иванов, который привез патронов, а в двадцатых числах мая прибыл также на самолете капитан Веселовский. Он представил нам 10 тысяч патрон[ов] и табаку. Кроме того сообщил, что со стороны ст. Миллерово двигается на помощь конная группа генерала Секретева <...>

Вопрос: После разгрома белогвардейских армий куда вы эвакуировались и с кем?

Ответ: После разгрома Донской армии частями Красной армии я с женой в составе 3 дивизии эвакуировался из Керчи в г. Константинополь (Турция)»29.

Вырисовывающийся в ходе этого допроса 14 апреля 1945 г. ход Вёшенского мятежа полностью совпадает как с тем, что говорил на допросах Харлампий Ермаков, так и с картиной возникновения и развития восстания, представленной в «Тихом Доне».

В «Просьбе о помиловании», направленной им в 1954 г. в Президиум Верховного совета СССР, Кудинов сообщает дополнительные подробности о предыстории и ходе Вёшенского восстания, подробно останавливается на обстоятельствах, которые привели к открытию линии фронта верхнедонцами перед наступающей Красной армией осенью 1918 г. «... Казаки не хотели воевать за пределами своей Донской области. Однако, атаман Краснов и окружавшая его дворянская шайка, оплакивавшая “потерянный рай”, сумели толкнуть казаков за пределы Дона. Протесты казаков усиливались... И наконец три полка казаков: Вёшенской, Мигулинской и Казанской взбунтовались, сражаться с Красной Армией отказались, затем побратались и, заключив мир, разъехались по домам, сделав громадный прорыв по линии Донской армии. Донская и Добровольческая армии стремительно покатились

- 205 -

назад. Красная же армия спешно двигалась вперед, по пятам отступавших»30.

Генерал Петр Николаевич Краснов (1869—1947)

Генерал Петр Николаевич
Краснов (1869—1947),
атаман Всевеликого Войска
Донского. Реальное историческое
лицо, действующее в
романе «Тихий Дон»

В конце декабря было распространено воззвание Троцкого следующего содержания: «Товарищи офицеры и казаки! Оставайтесь на местах! Против оставшихся казаков никаких репрессий проявлено не будет, а офицеры будут приравнены к офицерам Красной гвардии». Это воззвание возымело свое действие. Многие остались на местах. Время шло... Красная армия проходила на юг и держала себя достойно уважения. Но когда прибыл трибунал, то положение крайне изменилось31.

Решение верхнедонцов покинуть фронт нанесло тяжелый удар по белому движению. Бывший начальник разведывательного и оперативного отделений штаба Донской армии — как он себя именует — «Генерального штаба полковник» Добрынин характеризует эту ситуацию так: «В декабре войска Верхне-Донского округа, минуя командование, начали мирные переговоры с советским командованием и разошлись по домам, образовав к 25 декабря (7 января) громадный прорыв, открытый для вторжения советских войск»32. Боевой состав Донской армии сократился с 49,5 тысяч до 15 тысяч к 15 (28) февраля 1919 года.

Хотя в процессе переговоров командование Красной армии обещало не вводить войска на Верхний Дон, а двигаться к Новочеркасску, они тут же начали продвигаться в образовавшийся прорыв, и весь казачий фронт спешно отошел на линию Донца. Верхне-Донской округ оказался в тылу Красной армии, захватившей почти весь Дон.

«Станицу Вёшенскую, — сообщает П. Кудинов, — заняла 15 Инзенская пех[отная] дивизия, по другим станицам и хуторам расположились отряды чека, обозы и резервные части. Повсюду начался красный террор...»33. Фронт большевикам открыли 1-й Вёшенский, Казанский и Мигулинский полки. В 1-м Вёшенском полку летом и осенью 1918 г. воевал против Красной армии Харлампий Ермаков34.

Сотником 1-го Вёшенского конного полка белой армии был в это время и Павел Кудинов35.

В «Тихом Доне» Григорий Мелехов воюет с Красной армией в том же 1-м Вёшенском полку: «Неподалеку от станицы Дурновской Вёшенский полк в первый раз ввязался в бой с отступающими частями красноармейцев.

Сотня под командой Григория Мелехова к полудню заняла небольшой, одичало заросший левадами хутор» (4, 78). Казаки Вёшенского полка решают «дальше границ не ходить» (4, 92); «Выбьем из казачьей земли — и по домам!»; «По домам надо! Замирения надо добиваться!..» (4, 92).

- 206 -

Как видим, Шолохов ничего не придумывал, — он знал, как все происходило в жизни, знал из надежного источника и воплощал эту правду жизни в художественном слове. Любопытна эта перекличка текста «Тихого Дона» и текста допросов арестованных Харлампия Ермакова и Павла Кудинова. На допросе 24 мая 1923 года Ермаков так рассказывает об этом периоде своей жизни: «... Армия белых начала отступать за Донец. Мне удалось из части убежать и скрываться дома»36.

Точно так же «убежал из части», ночью тайно «покинул полк» и Григорий Мелехов: «“Поживу дома, а там услышу, как будут они идтить мимо и пристану к полку”, — отстраненно думал он о тех, с кем сражался вчера бок о бок» (4, 103).

В полном соответствии с реальными обстоятельствами жизни в «Тихом Доне» сказано: «Первым обнажил занятый участок, находившийся на калачовском направлении 28-й полк, в котором служил Петро Мелехов.

Казаки после тайных переговоров с командованием 15-й Инзенской дивизии решили сняться с фронта и беспрепятственно пропустить через территорию Верхне-Донского округа красные войска. Яков Фомин, недалекий, умственно ограниченный казак, стал во главе мятежного полка...» (4, 106).

Как сообщал в ходе допросов Павел Кудинов, Яков Фомин пригласил его к себе в «адъютанты», а потом сделал и руководителем военного отдела Вёшенского исполкома, что вполне его устраивало, поскольку он «был пока доволен» новой властью. «Однако Советская власть просуществовала всего один месяц, после чего вспыхнуло восстание казаков» (из допроса П. Кудинова 14 апреля 1945 г.).

Казаки Вёшенской, Казанской и Мигулинской станиц, державшие фронт против Красной армии на северных границах Донщины, взбунтовались и к началу января открыли его перед наступающими частями Красной армии. А спустя три месяца они подняли новый мятеж, — уже против обманувшей их Красной армии, против комиссаров, развязавших террор в отношении казачества. Это была реакция на предательство и обман, которым они подверглись.

Итак, главной причиной Вёшенского восстания был обман казаков, добровольно открывших Красной армии фронт, и начавшийся сразу же после этого красный террор, политика «расказачивания», направленная на физическое уничтожение казачества. Ответы, которые давали во время допросов Харлампий Ермаков и Павел Кудинов, подтверждают глубину и точность анализа этих причин в «Тихом Доне», где эти беззакония и зверства описаны с документальной правдивостью. «...То обстоятельство, что бросили верхнедонцы фронт, оправданием не служит, а суд до отказу прост: обвинение, пара вопросов, приговор и под пулеметную очередь» (4, 148). Чекисты дают в романе четкие указания, кого в первую очередь следует поставить под «пулеметную очередь»: «необходимо изъять все наиболее враждебное нам. Офицеров, попов, атаманов, жандармов, богатеев — всех, кто активно с нами боролся, давай на список» (4, 168). Этот «список» дословно повторяет директиву о расказачивании от 24 января

- 207 -

1919 года, предписывавшую установку на «самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления»37, а также «Инструкцию» от 12 декабря 1918 года: «Лица, перечисленные в пунктах, подлежат обязательному истреблению: все генералы; духовенство; укрывающиеся помещики; штаб- и обер-офицеры; мировые судьи; судебные следователи; жандармы; полицейская стража; вахмистры и урядники царской службы; окружные, станичные и хуторские атаманы; все контрреволюционеры и — все казачество...»38.

Восстание вспыхнуло сразу в нескольких местах, и оно, бесспорно, было подготовлено.

Казак Мигулинской станицы К. Чайкин на заседании Верховного круга в Новочеркасске в мае 1919 г. так рассказывал о его начале: «20 февраля (по ст. ст. — Ф. К.) я получил известие, что был назначен ряд расстрелов. В Каменской подготовлялось восстание и организовывалась дружина. У меня были припрятаны винтовки и девять ящиков с патронами. Ко мне приехали казаки, забрали винтовки, патроны и уехали в Казанскую. Там уже собралось около 500 казаков. В два часа ночи окружили Казанскую, перебили 300 красных, установили свой порядок»39.

А вот как описывает начало восстания в Вёшенской в своей «Просьбе о помиловании» в Президиум Верховного Совета СССР Кудинов:

«В январе месяце 1919 года я был назначен начальником военного отдела... В это время в Вёшенской был расположен карательный отряд, численностью в 250 человек. 27 февраля, когда сотрудники комиссариата собрались на работу, то с окраин станицы послышалась ружейная стрельба (это было 8 часов утра). Оказалось, что станица окружена, но кем — никто ничего не знал, а карательный отряд был захвачен врасплох. Комиссар и комендант бросились в трибунал, чтобы выяснить о положении, но последний исчез еще в 12 часов ночи, не предупредил ни того, ни другого. После краткой перестрелки карательный отряд бросился врассыпную, на правый берег реки Дона, в лес. Станица была занята конной сотней казаков, пришедших с хутора Решетовского. После, как выяснилось, восстание началось еще 25 февраля в хуторе Шумилине Казанской станицы и 26 была занята и станица Мигулинская»40.

Начало восстания в «Тихом Доне» дается в восприятии Михаила Кошевого, и оно идентично тому, что рассказывает Павел Кудинов. «Выстрелы глухо захлопали где-то за станицей, около сосен, в направлении на Черную. Мишка побелел, выронил папиросу. Все бывшие в доме кинулись во двор. Выстрелы гремели уже полнозвучно и веско. Возраставшую пачечную стрельбу задавил залп, завизжали пули, заклацали, вгрызаясь в обшивку сараев, в ворота. <...> Началась гибельная паника» (3, 190). Как видим, в романе все началось также с окружения станицы и паники. Причем «выбили из Вёшенской Фомина», сообщается в романе, именно «решетовцы, дубровцы и черновцы» (3, 196).

Шолохов прекрасно знал, что окружила Вёшенскую и захватила ее решетовская сотня, формировавшаяся из казаков хуторов, лежавших

- 208 -

по речке Решетовке и вокруг станицы Вёшенской, включая Черновку, Чигонаки, Дубровку и др. Как уточнил во время допроса 9 ноября 1944 года Павел Кудинов, «впоследствии при большом увеличении этой группой стал командовать Суяров»41.

Чтобы рассказать обо всем этом столь правдиво в «Тихом Доне», необходимо было все это знать. Досконально о начале восстания знал Павел Кудинов: последние недели перед восстанием он был адъютантом командира 28-й «красной» дивизии Фомина и заведующим военным отделом Вёшенского исполкома и, как будет показано далее, принимал участие в подготовке восстания. Но, находясь в эмиграции, он, естественно, не мог рассказать об этих подробностях будущему автору «Тихого Дона».

Об обстоятельствах начала восстания в станице Вёшенской и ее хуторах столь же подробно знал руководитель базковской группы восставших Харлампий Ермаков — правая рука Павла Кудинова. От него-то автор «Тихого Дона» и мог получить эту столь необходимую для романа информацию. Она касалась в основном того, как развивалось восстание в Вёшенской, — и именно она легла в основу изображения восстания в романе. Однако у Харлампия Ермакова не было подробной информации о том, как начиналось и развивалось восстание в Шумилинской, Казанской и Мигулинской станицах. Нет ее и в «Тихом Доне».

Хотя первые выстрелы восставших прозвучали в Шумилинской и Казанской станицах, руководящим центром восстания стала Вёшенская, где находились Кудинов и Ермаков и откуда осуществлялось руководство восстанием. И это также получило правдивое отражение в романе. В ходе допроса 14 августа 1945 года Кудинов показывает: «После свержения восставшими в перечисленных выше станицах органов Советской власти, был создан белогвардейский казачий окружной совет, по рекомендации которого 12 марта 1919 года я был избран командующим повстанческих отрядов, с задачей создать из последних регулярные белогвардейские части для продолжения борьбы против Советской власти.

Приняв командование повстанческими отрядами... на базе этих отрядов я по своей личной инициативе сформировал 5 конных дивизий и 1 бригаду, которые после соединения с Донской армией Деникина мною были переданы под командование генерала Сидорина»42.

Командиром 1-й конной повстанческой дивизии, по сути дела — главной дивизии повстанческой армии, базой формирования которой была станица Вёшенская и ее хутора, Кудинов назначил Харлампия Ермакова — своего земляка, однополчанина и также Георгиевского кавалера всех четырех степеней. Это не было случайностью: в очерке «Восстание верхнедонцов в 1919 году» говорится, что Харлампий Ермаков с первых шагов восстания пользовался его особым доверием43, а сам Кудинов в эти часы располагал полномочиями, подтверждающими, что он был одним из главных организаторов восстания.

Повстанцы захватили Вёшенскую 27 февраля. «Того же 27 февраля была объявлена мобилизация, и нарочные помчались с приказом по хуторам. Я же, учитывая цену связи и объединения, — пишет Кудинов, —

- 209 -

телефонограммой № 1 подчинил себе военные отряды станиц Казанской и Мигулинской и приказал формировать боевые отряды на местах властью командиров действующих частей; держать прочную связь с соседними частями и не забывать про взаимную выручку в бою. Правобережные хутора станицы Вёшенской, до которых еще не докатился красный террор, на призыв восставших отвечали нерешительно.

Положение осложнялось: появившиеся темные силы — наемные рабы красных — повели усиленную агитацию, нашептывая казакам, что борьба с Красной Армией бесполезна. Я, не дожидаясь результатов объявленной мобилизации, приказал хорунжему Х. В. Ермакову немедленно сорганизовать правобережный боевой отряд и ждать дальнейших указаний»44.

Это приказание не было случайным: именно Харлампий Ермаков, признанный герой германской войны, еще недавно служивший красным, мог поднять на восстание колеблющихся казаков правобережья Дона.

После этого, — рассказывает в своем очерке Кудинов, — он «совместно с членами окружного и станичного советов Д. и Б. собрал публичное собрание»45, митинг, на котором призвал казаков, их сомневающуюся и колеблющуюся часть, к оружию: «Я вас не уговариваю, а приказываю, а приказываю потому, чтобы нам, родные братья, не быть перебитыми там, в песчаной степи<...> С нами Бог и правда!»46.

На этом же митинге выступал и Харлампий Ермаков. Как вспоминает вёшенец П. П. Лосев, — «...Его слова были какими-то взрывами высокого накала, примерно в таком духе: “Братушки, и чего ж вы стоите тут, раздумываете! А расстрелы и грабежи в это время продолжают комиссары. Опомнитесь и стройтесь по сотням в поход!” Но огромная толпа казаков топталась на площади на месте, не подавая признаков готовности к походу. Лишь немногие голоса выкрикивали: “В поход, в поход!”

Ермаков в безнадежном отчаянии бросается с трибуны на коня и с места в намет скачет в сторону Еланской...»47.

27 февраля, когда повстанцы захватили Вёшенскую, Ермаков постоянно был рядом с Кудиновым, который с первых же часов взял на себя руководство восстанием — пока что самозванно — на основе «телефонограммы № 1», так как был руководителем военного отдела Вёшенского исполкома, а потому имел доступ к связи.

«Наступила ночь. Все утихло, только в военном отделе тускло светил огонек; то и дело звонил телефон, налаживалась связь, вызывались начальники действующих частей, которым передавались телефонограммы и пр. Я же со своим помощником есаулом Алферовым, не отходя от аппарата, отдавал распоряжения казанцам, мигулинцам, которые вели бой с наступающими красными частями со стороны слободы Калач, Богучар и ст. Чертково.

Утром 28 февраля <...> хорунжий Ермаков закончил формирование правобережного отряда <...> В ночь под первое марта отряд хорунжего Ермакова выступил на станицу Каргиновскую с расчетом на

- 210 -

рассвете занять последнюю, дабы не дать противнику времени уничтожить находящийся там склад боевых припасов»48.

Задание, понятное Харлампию Ермакову вследствие того, что после возвращения домой, в начале 1919 года «именно он как раз и возглавлял этот артиллерийский склад 15 Инзенской дивизии»49. Судя по очерку Кудинова, Ермаков выполнил его с честью: «Отряд хорунжего Ермакова перешел в наступление, выбил красных из занимаемых ими хуторов Токина и Чукарина, до утра преследовал отступающего противника в направлении ст. Каргиновской»50.

Отзвуки этих событий, как уже говорилось выше, в полный голос слышны в «Тихом Доне»: «Приказом командующего объединенными повстанческими силами Верхнего Дона Григорий Мелехов назначен был командиром Вёшенского полка. Десять сотен казаков повел Григорий на Каргинскую...» (3, 224).

Материалы следственного «Дела» подтверждают нашу мысль, высказанную в предыдущей главе: Харлампий Ермаков прошел с Кудиновым австро-венгерский фронт в составе 12-го Донского полка и был одним из самых приближенных его людей, доверенным лицом командующего объединенными повстанческими силами. Ермаков, как никто другой, знал историю возникновения Вёшенского восстания, стратегию и тактику действий повстанцев.

Вот откуда в «Тихом Доне» удивляющее всех знание конкретики исторических событий на Верхнем Дону в первой половине 1919 года, та безукоризненная и достоверная правда о Вёшенском восстании, которую автор «Тихого Дона» не мог нигде «вычитать», но мог только взять из первоисточника.

ПОДПОЛКОВНИК ГЕОРГИДЗЕ

Материалы допросов Павла Кудинова в ходе следствия, так же, как и текст его «исторического очерка» «Восстание верхнедонцов в 1919 году» представляют его полным единоличным и единственным руководителем восстания или, как он называет себя на допросах, «командующим восстанием»51.

Но в «Тихом Доне» Шолохов оценивает роль Павла Кудинова более скромно и сдержанно, чем он сам. Эта оценка Кудинова заложена уже в самом первом представлении его читателю: «После долгих споров и толков решили сохранить прежнюю структуру власти. В состав окружного исполкома выбрали наиболее уважаемых казаков, преимущественно молодых. Председателем посадили военного чиновника артиллерийского ведомства Данилова...

Суярова на должности командующего объединенными повстанческими силами сменил молодой — двадцативосьмилетний — хорунжий Кудинов Павел, георгиевский кавалер всех четырех степеней, краснобай и умница. Отличался он слабохарактерностью, и не ему бы править мятежным округом в такое буревое время, но тянулись к нему казаки за простоту и обходительность. А главное, глубоко уходил корнями Кудинов в толщу казачества, откуда шел родом, и был лишен

- 211 -

высокомерия и офицерской заносчивости, обычно свойственной выскочкам. <...>

Генерал Антон Иванович Деникин (1872—1947)

Генерал Антон Иванович Деникин
(1872—1947), командующий
Вооруженными силами
Юга России.
Реальное историческое лицо,
действующее в романе
«Тихий Дон»

Начальником штаба выбрали подъесаула Сафонова Илью...» (4, 208—209).

Как покажет последующее развитие событий в романе, главным проявлением слабохарактерности Кудинова была его зависимость от «кадетов», подыгрывание их интересам в ущерб интересам казачества.

И здесь нельзя не удивляться проницательности молодого писателя, который почувствовал и смог передать непоследовательность командующего в сложный борьбе интересов и влияний в ходе восстания.

Но прежде всего кто такие «кадеты» и почему — «кадеты» — чуть ли не бранное слово, которое буквально не сходит с уст Григория Мелехова и его товарищей в «Тихом Доне»?

Как известно, основы Добровольческой армии были заложены генералами Алексеевым и Корниловым в ноябре — декабре 1918 года в Новочеркасске и Ростове-на-Дону. Прибывший на Дон генерал Алексеев на встрече с Донским правительством заявил, «что “союзом спасения России”, организовавшимся в октябре 1917 года в Москве, главным образом из представителей кадетской партии, ему, ген. Алексееву, поручено дело спасения России, с каковой целью он и приехал на Дон. Сюда стали стекаться беженцы офицеры и юнкера, из которых и начала свои формирования армия»52.

Генерал Александр Сергеевич</table>
Лукомский (1868—1939)

Генерал Александр Сергеевич
Лукомский (1868—1939) начальник
штаба Добровольческой армии.
Реальное историческое лицо,
действующее в романе «Тихий Дон»

Добровольческую армию сформировали кадеты — конституционные демократы. Первые части Добровольческой армии в значительной степени состояли из юнкеров и кадет — учащихся кадетских корпусов. Вот почему к «добровольцам» и прилипла эта, ставшая уничижительной, кличка «кадеты».

- 212 -

А так как начиная с января 1918 г. командующий Добровольческой армией генерал Деникин стал командующим всеми силами Юга России, включая и Донскую армию, это пренебрежительное прозвище стало общеупотребительным на Верхнем Дону применительно как к деникинцам, так и к красновцам.

В силу крайней непопулярности кадетов в массе простого казачества они были вынуждены держаться в тени и опираться на вчерашних фронтовиков, близких к народу, пользующихся доверием у казаков, даже если они и были близки к прежней «красной» власти, которая предала казачество. Вот почему готовя восстание, «кадеты» вышли на Павла Кудинова, — офицера из народа, полного Георгиевского кавалера, столь уважаемого среди казаков. А он, в свою очередь, привлек к восстанию Харлампия Ермакова — участника не только германской, но и совсем недавней Гражданской войны на стороне красных. Такие люди были особенно ценны организаторам восстания: именно через них можно было наиболее эффективно влиять на массу казачества.

Вчерашние фронтовики, вернувшиеся в январе 1919 года домой, оставались приближенными к командованию 28-й дивизии и, пользуясь доверием того же Фомина, занимали достаточно высокие посты. Павел Кудинов был вначале адъютантом Фомина, а потом — руководителем военного отдела Вёшенского исполкома, что облегчало ему участие в конспиративной подготовке восстания.

О том, что Кудинов не был здесь сторонним наблюдателем, свидетельствует в своих воспоминаниях житель Вёшенской станицы П. П. Лосев: «В час восстания в Вёшенской красноармеец караульной роты Василий, живший со мной во флигеле... отступая от восставших, выполняя, по-видимому, приказание командования, забежал в дом и крикнул: “Товарищ Кудинов, контра восстала!” (Кудинов был в это время советским военнослужащим). Василий побежал через Дон, а я остался в переулке. Я видел, как торопливо выбежал из дома вооруженный Кудинов. Он был в полушубке, крытом зеленым шинельным английским сукном, серой папахе, в высоких офицерских сапогах... Увидев Василия уже далеко на льду реки, Кудинов вскинул винтовку к плечу и выстрелил. Скоро красноармеец упал на лед, а Кудинов исчез с поля моего зрения»53.

По прошествии такого количества лет непросто реконструировать возможный руководящий состав заговорщиков, готовивших восстание на Дону. Но благодаря изысканиям современных историков и материалам допросов Павла Кудинова и Харлампия Ермакова некоторые фамилии уже обозначились: это бывший окружной атаман Верхне-Донского округа генерал З. А. Алферов; его родственник подъесаул А. С. Алферов; бывший начальник разведотдела войск Верхне-Донского округа подъесаул И. Г. Сафонов, а также агроном Суяров, урядник Емельян Ермаков.

Сюда же можно добавить, по всей вероятности, еще два имени, названные в очерке Кудинова, но скрытые под инициалами. Как уже говорилось выше, 27 февраля 1919 года, в день захвата Вёшенской, Кудинов «совместно с членами окружного и станичного советов Д. и

- 213 -

Б. собрал публичное собрание»54, то есть митинг на площади. Почему бы вдруг, в 1930 году, десять лет спустя после восстания, в очерке, где решительно все его участники названы пофамильно, эти два имени зашифрованы? И кто они — эти таинственные члены окружного и станичного советов, практически руководившие вместе с Кудиновым организацией восстания в день захвата Вёшенской? Ответ простой: Окружной совет, созданный «по постановлению представителей от хуторов станицы Вёшенской, Еланской, Казанской, Мигулинской» был политической властью на повстанческой территории. В него первоначально входили: председатель Совета Никанор Петрович Данилов, товарищ председателя Емельян Васильевич Ермаков и члены Совета: Куликов, Благородов, Мельников; секретарем Совета был Попов55.

Таким образом, к перечисленным пяти фамилиям реальных организаторов восстания можно добавить еще два имени заговорщиков: председателя окружного Совета Никанора Данилова и его члена Благородова.

В первый же день восстания обнаружились еще два офицера: «подпоручики И. Н. Бахметьев и Н. В. Дарин, офицеры в чинах весьма незначительных, неказаки, которые, тем не менее, в разгар казакоманской истерии и при наличии большого количества казаков в подобном звании, становятся: первый — начальником оперативного отдела повстанцев, второй — командиром 1-го Вёшенского полка»56. Действительно, как свидетельствовал в своих показаниях Кудинов, в состав его штаба «входили сотник Сафонов, как начальник, адъютант по строевой части поручик Бахметьев»57. Начальник контрразведки Верхне-Донского округа сотник Сафонов, поручик Бахметьев, прапорщик Дарин были офицеры-красновцы, которые принимали участие в подготовке восстания и его руководстве. Их имена находим в таблице командного состава армии повстанцев в приложении к очерку «Восстание верхнедонцов в 1919 году»: «Начальник штаба сотник Сафонов, поручик Бахметьев (иногородний) — адъютант штаба оперативной части <...> 5-я конная дивизия: прапорщик Дарин (Воронежской губ.) — командир 1-го кон[ного] полка; <...> 1-я конная бригада: <...> — есаул А. Алферов, Еланской стан[ицы] — начальник штаба бр[игады]...»58.

Подтверждение тому, что Вёшенское восстание готовилось «красновцами» (что не отменяет стихийности в его последующем размахе), мы находим в мемуарах атамана П. Н. Краснова «Всевеликое Войско Донское» (1922), широко использованных Шолоховым в романе. Краснов свидетельствует, что еще в первых числах февраля — то есть до начала Вёшенского восстания — командующим Донской армией генералом Денисовым был составлен одобренный атаманом Красновым план, по которому создавалась ударная группа войск для прорыва фронта красных, с тем, чтобы «оздоровлять и поднимать казаков»59. Об этом плане также рассказано на страницах «Тихого Дона», при этом Шолохов добавил, что замысел атамана Краснова и его генералов состоял в прорыве этой «ударной группы» на территорию Верхне-Донского округа, чтобы соединиться с повстанческой армией,

- 214 -

а затем уже идти в Хоперский округ «“оздоровлять” заболевших большевизмом казаков» (4, 366).

Для Шолохова было очевидно, что Вёшенское восстание готовилось штабом атамана Краснова, силами агентуры, оставленной им при отступлении в станицах Верхнего Дона.

Показательно, что «красновцы» — сторонники кадетов — работали, как правило, в повстанческих штабах: в их планы входил захват руководства восстанием, и они не случайно расставляли своих людей на руководящие посты. И, вероятно, встретили жесткое сопротивление казачества, возраставшее по мере развития военных действий, которые далеко не всегда приносили повстанцам успех. Так что сопротивление было вполне оправданным: в условиях тяжелейших, беспощадных военных действий военное руководство должно было находиться в руках людей, умевших воевать. Вот почему организаторы восстания были вынуждены пойти на компромисс и поставить во главе военного отдела окружного Совета взамен агронома Суярова казака-фронтовика, пользующегося авторитетом. Компромиссной фигурой, устроившей обе стороны — и «красновцев», и местное казачество, — стал Павел Кудинов. По всей вероятности, с ним у заговорщиков были «завязаны» отношения еще до восстания, и он блестяще показал себя в день захвата Вёшенской. 4 марта (по ст. ст.) приказом окружного Совета он стал командующим отрядами Вёшенской, Еланской и Каргинской станиц, начальником штаба был назначен подхорунжий Сафонов, старшим писарем штаба — казак Солдатов. «Приказ подписали Н. П. Данилов, Е. В. Ермаков и Попов»60.

Кстати, любопытна эта фигура — Емельян Ермаков, старший брат Харлампия Ермакова. В белогвардейской печати о нем говорится, что в «инициативном» окружном Совете он — «казак того же хутора» — Верхне-Ермаковского Вёшенской станицы, «40 лет, урядник 15 полка, участник японской и европейской войн, имеет несколько боевых отличий»61, был «товарищем председателя», то есть Н. П. Данилова. Емельян был на десять с лишним лет старше Харлампия Ермакова, уроженец Верхне-Ермаковского хутора, в то время как Харлампий Ермаков жил в хуторе Базки. Это объясняется тем, что по причине многодетности и бедности, рассказывает его дочь, Пелагея Харлампьевна, «воспитывался отец не у своих родителей, а у бездетных кумовьев Солдатовых»62, которые жили в хуторе Базки.

Отношения братьев Ермаковых чем-то напоминают взаимоотношения Петра и Григория Мелеховых: как и Петр, Емельян был убежденным сторонником белых, в то время, как Харлампий колебался между белыми и красными. И когда летом 1918 года Харлампия Ермакова, вернувшегося по ранению домой после службы у Подтелкова и избрания его председателем Вёшенского совета, ждала после прихода белых неминуемая расплата, — Емельян заступился за него и своим авторитетом спас его. Вот как рассказывал об этом на допросах Харлампий Ермаков: «За службу в отряде Подтелкова и за службу председателем станисполкома я был судим полевым судом белых в июле месяце 1918 года. Председатель суда есаул Сидоров. По суду приговорен был к высшей мере наказания, но по ходатайству брата,

- 215 -

сотника Ермакова Емельяна, я был отправлен на фронт, по постановлению следующему: что если я перейду на сторону красных или буду заниматься агитацией, то семейство мое будет расстреляно, а имущество конфисковано»63.

При таких взаимоотношениях между братьями вряд ли Харлампий Ермаков мог не знать о восстании, готовящемся в Верхне-Донском округе, и не поддерживать его.

Как уже отмечалось выше, организаторам мятежа была необходима помощь таких казаков-фронтовиков, как Павел Кудинов, Харлампий и Емельян Ермаковы, Кондрат Медведев, которые два месяца назад открыли фронт красным и даже сотрудничали с ними. Без опоры на таких авторитетных в казачьей среде «народных» офицеров, вышедших из массы казачества и пользующихся полным доверием, кадетам и «красновцам» было невозможно раздуть пламя мятежа. А главное — только такие боевые и безоглядно храбрые офицеры, прошедшие фронт германской и Гражданской войн, могли возглавить военные повстанческие подразделения.

На правах руководителя военного отдела окружного Совета Кудинов разослал по всем действующим частям телефонограмму:

«Ко всем действующим отрядам восставших казаков. Братья казаки! Мы окружены со всех сторон сильнейшим врагом; борьба отдельными отрядами без своевременной поддержки и взаимовыручки в бою приведет нас к неизбежному поражению и сраму. Чтобы не быть разбитыми, необходимо вверить общее командование армией одному лицу. Вашей волей требуется избрать себе командующего, которому вы с сознанием воина, должны доверить свою жизнь. Ответ об избрании телефонограммой к 12 часам 8 марта.

Начальник военного отдела Кудинов»64.

К вечеру 8 (21) марта 1919 года на эту телефонограмму были получены ответы, по которым Кудинов единогласно избирался на пост командующего всеми восставшими частями. Начальником штаба повстанческой армии был утвержден сотник Сафонов, который «с великой охотой согласился принять штаб» (3, 209).

Видимо, организаторы восстания выбрали такой компромиссный путь руководства восстанием: военную, тактическую власть отдать «офицерам из народа», а политическую и стратегическую — сохранить за собой, оставив в своих руках штаб повстанческой армии. В него входили бывший начальник разведотдела войск Верхне-Донского округа сотник И. Г. Сафонов и два его «адъютанта» — «поручик Бахметьев <...> — адъютант штаба оперативной части» и «чиновник Сербич» — «адъютант штаба по строевой части»65.

Возможно, эти «адъютанты штаба» как головной структуры в армии повстанцев и подтолкнули Шолохова к созданию образа подполковника «товарища Георгидзе» — ответственного работника штаба повстанцев, направленного кадетами на Верхний Дон для руководства восстанием. Этот персонаж имеет особое значение в романе. Он свидетельствует, что Шолохов знал о роли деникинско-красновской закулисы в подготовке и руководстве восстанием и изобразил ее с поразительной точностью. А это еще раз подтверждает, что писатель

- 216 -

пользовался информацией из первоисточника, которому были доступны самые сокровенные тайны восстания.

Обратимся к сцене, где описывается, как подполковник Георгидзе командовал армией повстанцев.

«— ...Ослабление активности противника на фронте Первой дивизии и настойчивые попытки его перейти в наступление на линии Мигулинская — Мешковская заставляют нас насторожиться. Я полагаю... — подполковник поперхнулся на слове “товарищи” и, уже зло жестикулируя женски белой прозрачной рукой, повысил голос...» (4, 246).

Как видим, белоручка-подполковник разговаривает с восставшими верхнедонцами как полный хозяин положения, и при этом выговаривает им за допущенные ошибки, когда они два месяца назад открыли фронт красным:

«“— Вёшенцы, да и вообще все повстанцы, искупят свою вину перед Доном и Россией, если будут так же мужественно бороться с большевиками...

“Говорит, а про себя смеется, гадюка!” — вслушиваясь в интонацию, подумал Григорий. И снова, как в начале, при встрече с этим неожиданно появившимся в Вёшенской офицером, Григорий почувствовал какую-то тревогу и беспричинное озлобление» (4, 247—248).

Мелехов с пристрастием допрашивает Кудинова: «...Офицер этот, из черкесов, он что у тебя делает?

— Георгидзе-то? Начальником оперативного управления. Башковитый, дьявол! Это он планы разрабатывает. По стратегии нас всех засекает» (4, 248).

И позднее, «в седле уже, медленно разбирая поводья, все еще пытался он (Григорий. — Ф. К.) отдать себе отчет в том непонятном чувстве неприязни и настороженности, которое испытал к обнаруженному в штабе подполковнику, и вдруг, ужаснувшись, подумал: “А что, если кадеты нарочно наоставляли у нас этих знающих офицеров, чтоб поднять нас в тылу у красных, чтоб они по-своему, по-ученому руководили нами?” — и сознание с злорадной услужливостью подсунуло догадки и доводы» (4, 249).

Таким образом, фигура подполковника Георгидзе имела для Шолохова принципиальное значение — прежде всего — для обрисовки характера Павла Кудинова и его взаимоотношений с Григорием Мелеховым.

Но не только. Этот персонаж важен для прояснения принципиального взгляда Григория Мелехова — и Шолохова — на Верхнедонское восстание как движение народное, противостоящее в равной мере и красным, и белым, «комиссарам» типа Малкина и золотопогонникам типа Георгидзе. Народный характер, который сразу же приняло Вёшенское восстание, понимают и его организаторы, и их доверенный человек — руководитель объединенными силами повстанцев Кудинов. Неслучайно подполковника Георгидзе прячут от казаков в обозе Черновского полка, как неслучайна и его смерть: «...Шалая пуля его чмокнула в песик. И не копнулся вроде... Казаки, сволочи, должно быть, убили...» (4, 372). «Песик» на верхнедонском

- 217 -

диалекте означает «висок». Нужна была высокая точность выстрела и большой заряд ненависти, чтобы уложить сидевшего «на дышлине брички» в «двух верстах от линии огня» «товарища Георгидзе» в висок.

«Убили товарища Георгидзе» (4, 371), — горюет командующий Кудинов и даже пытается произвести разыскания среди казаков, которые отказываются, «а по глазам ихним б... вижу — они ухандокали» (4, 373).

«— Ну, какой он нам с тобой товарищ..., — отвечает Кудинову Григорий Мелехов. — Пока дубленый полушубок носил, до тех пор товарищем был. А — не приведи Господи — соединилися бы мы с кадетами да он в живых бы остался, так на другой же день усы бы намазал помадой, выхолился бы и не руку тебе подавал, а вот этак мизинчиком...» (4, 371).

Это свое барское нутро «товарищ Георгидзе» проявил уже в той сцене, где он был введен автором в действие и представлен Григорию Мелехову, — во время переговоров Кудинова с гонцом Алексеевской станицы, огромным казачиной в лисьем малахае.

Разговор этот закончился скандалом и резким ответом станичника-гонца: «И до каких же пор на православных шуметь будут? Белые шумели, красные шумели, зараз вот ты пришумливаешь, всяк власть свою показывает да ишо салазки тебе норовит загнуть...» (4, 243). После чего, пишет Шолохов, казак тихонечко притворил дверь, зато в коридоре так хлопнул входной дверью, что штукатурка минут пять сыпалась на пол и подоконники.

«Гордость в народе выпрямилась» (4, 244), — подвел итог этой сцене в романе Кудинов.

«— Хамство в нем проснулось и поперло наружу, а не гордость. Хамство получило права законности» (4, 244), — сказал подполковник-кавказец в ответ на слова Кудинова.

Для подполковника Георгидзе казаки, трудовой и «служивский» народ, — хамы, дикие люди. Отсюда их ненависть к «золотопогонникам» ничуть не меньшая, чем к «комиссарам».

Отвечая этим настроениям фронтовиков и стремясь привлечь «служивские» массы казачества на свою сторону, руководители восстания и пошли первоначально даже на то, чтобы сохранить некоторые аксессуары советской власти: Советы «без коммунистов», отказ от погон, обращение «товарищ» и т. д. ...

Эти внешние приметы советской власти, сохранявшиеся на Северном Дону в дни восстания, — не выдумка Шолохова, а достоверный факт. Не придумана писателем и печальная судьба армии повстанцев после ее воссоединения с белой армией: все ее части были расформированы, командиры дивизий и полков понижены до уровня сотников и хорунжих, командующий армией повстанцев Кудинов, переболев тифом, был назначен «дежурным офицером» при штабе Донской армии в Миллерове, а две недели спустя был «откомандирован в офицерский резерв в г. Новочеркасске»66.

Похожей оказалась судьба и командира 1-й повстанческой дивизии Харлампия Ермакова: он получил после расформирования его дивизии

- 218 -

должность «офицера для поручений при группе генерала Сальникова», а позже — «помощника командира 20 Донского полка по хозяйственной части»67. О подвиге Харлампия Ермакова именно в этой должности рассказывал в своих воспоминаниях, которые приведены выше, казачий офицер Е. Ковалев.

Кадеты и после воссоединения армий не простили верхнедонцам открытия ими фронта перед красными в декабре 1918 года. Глубокой горечью проникнуты слова Павла Кудинова в его очерке о результатах объединения повстанческих сил с белыми: «...Как только соединились с Донской и Добровольческой армиями, опять начались всяческие виды законных и незаконных грабежей, опять завизжали свиньи, замычал скот, заржала последняя казачья лошаденка, и все — к столу или для передвижения всевозможных тыловых паразитов...

Безответственная и безумная ватага белых тыловых грабителей, контрразведчиков и карателей, ежедневно старалась вырвать из казачьих сердец чувства симпатии и солидарности к белой армии и этим увеличивала число красных. Естественно, что, видя произвол и обиду на одной стороне, человек невольно ищет правду на другой, хотя и там ее не могло быть»68.

Как мы помним, эти строки написаны Павлом Кудиновым в 1929 году не в советской тюрьме, а на воле, им можно доверять полностью. Они объясняют «блукания» Григория